На левой руке у Грейнджер было навсегда запечатлено нечто такое, что она совсем не стремилась демонстрировать всему миру. В тот миг, когда ее ничуть не менее бледное, чем у него, запястье, нежданно-негаданно оголилось, Драко вдруг понял, почему она, словно негласно следуя его примеру, тоже не особо жаловала вещички с короткими рукавами. Это слово… Это омерзительно-мерзотно-богомерзкое словечко, которое в былые годы составляло львиную долю его активного лексикона… Теперь он не мог произнести его даже про себя. Даже мыс-лен-но. Даже случайно прочесть. Где бы то ни было. На руке. У Грейнджер. Неизлечимый нарывающе-кровоточащий стигмат, оставленный ей недавно преставившейся теткой Беллатрисой на вечную память.
Малфой всецело уповал на слабый отблеск полупризрачной надежды на то, что она сделала радикально-НЕправильные выводы относительного всего произошедшего. Любые. Но максимально отдаленные от той чистейшей горчащей правды, прогорклый рвотный привкус которой, кажется, все еще продолжал разъедать воспаленный корешок его во всех отношениях бесчестного языка. Он надеялся, что она подумала… что-нибудь про слабенький желудок или нечто в подобном роде. Такое объяснение его более-чем устроило бы, ведь Грейнджер совершенно точно ни к чему было знать о том, что события того дня… Нет, не совсем так. Что ОНА с завидной регулярностью является ему в абсолютно каждом ё_аном ночном кошмаре, стоит ему только попытаться задремать хотя бы на полчасика. Остросюжетные перипетии этих неизменно заканчивающихся судорожно-резким пробуждением в холодном поту сновидений были самыми разными: Грейнджер всячески пытали и насиловали (зачастую единовременно), резали, смертельно проклинали, душили, топили, замуровывали, морили голодом и даже заживо сжигали пару раз. Однообразием главные действующие лица этих наижутчайших грез никогда не грешили, и только лишь одно оставалось неизменным: она так кричала. Оглушительно-громко и истошно-пронзительно, в точности так же, как и когда гомерическое звенящее эхо разносило ее протяжные визги по огромным залам полупустого фамильного особняка. Эти нестерпимые, невыносимые, душераздирающие вопли истерзанной и до полусмерти замученной мощным теткиным Круцио грязнокр… гря… нечистокровной Грейнджер вполне могли бы вскрыть его грудную клетку без применения острого ножа, если бы только Малфою довелось услышать нечто хотя бы отдаленно похожее. В особенности теперь.
Почему ты тогда попалась егерям?! Я ничего не мог сделать, ясно?!! И не хотел! Меня это вообще никак не касалось! Я тебе не Поттер!.. Я… Сама виновата!
— У нас что-то горит?! — встревоженный окрик Нарциссы, раздавшийся со второго этажа, будто бы схватил Малфоя за шкирку и хорошенько встряхнул, приводя в чувства. Как раз вовремя, между прочим: каша давным-давно подгорела, а слизеринец, временно отключенный от реальности, с яростным энтузиазмом размешивал ее запекающиеся останки.
— Ну что за… — крайне удрученно протянул Драко, сокрушенно вздыхая и придирчиво оглядывая свои злополучные кулинарные потуги. Однако выразить собственное глубочайшее разочарование до конца он так и не решился: матушка уже успела добежать до плиты, и теперь негромко охала, размахивая кухонным полотенцем над дымящейся кастрюлей.
— Не переживай, дорогой, мама сейчас все исправит! — участливо заверила она своего смущенно-огорченного сына, бросаясь к окну и нешироко приоткрывая его ради хотя бы формального проветривания помещения. Вопиющая вонища горелой овсянки не только отбивала всякий аппетит, но и заставляла непроизвольно воротить нос в любую от ее зловонного эпицентра сторону. — Сейчас-сейчас! Молочка добавим. Я видела его в морозной коробке…
— Прости, матушка. Я… отвлекся. Это все дурацкая маггловская плита!.. Нет, это Грейнджер! Вечно шляется… — с виноватой растерянностью бормотал Малфой, усаживаясь за обеденный стол и понуро наблюдая за тем, как удивительно-хорошо освоившаяся на кухне Нарцисса упорно пытается реанимировать пищевые отходы от безнадежно испорченной им каши. Матушка никогда не сдавалась. В отличие от него.
Завтрак подан! Слава Мерлину, Грейнджер этого не увид… Бл_дь. БЛ_ДЬ! ДА ЧТО СО МНОЙ ТАКОЕ?!!
К своему невыразимо-ужасному ужасу Драко вдруг начал осознавать, насколько часто думает о ней. То есть фактически практически постоянно. Любые мысль-образ-суждение, только едва зарождающиеся или уже окончательно угасающие в его катастрофически переполненной черепной коробке, так или иначе, близко или отдаленно, тем или иным образом, но были неразрывно связаны с пресловутой гриффиндоркой. Грейнджер превратилась в персональный ирреально-фэнтезийный Рим, куда рано или поздно стекались все его помыслы. Становящиеся привычно-успокаивающими отговорки в стиле «что вижу — о том пою», которые поначалу даже почти обнадеживали его, больше не срабатывали. Не после того, что он собственноручно учинил в ее комнате. И Драко бы без колебаний сделал это еще раз без всяких на то причин, если бы спальня слишком-много-мнящей-о-себе-дурынды не начала запираться на ключ на постоянной основе: Грейнджер в тот же день отрыла двусторонний замок где-то в подвальных закоулках и кое-как присобачила его (три часа к ряду стамеской орудовала, переутомилась, небось, но к делу это никак не относилось…) к своей проклятой двери. За которой вполне успешно пряталась от Малфоя вплоть до сегодняшнего утра, изредка осторожно выползая из своей укромной норки только на кухню и в ванную. Хотя нет… еще один разок понадобился ей для того, чтобы показательно перестирать всю свою убогонькую одежонку и прокипятить нижнее белье в железном ведре на плите. Многократно.