А кое чем он превосходит даже Гарри. Своей непроходимой упрямостью! Кто бы мог подумать!..
— Не верю глазам своим! — до невероятия противно-напыщенный голос, заставлявший ее буквально трепетать от панического испуга на курсе эдак втором-третьем, великолепно узнаваемая дурацкая манера растя-я-я-я-я-гивать слова (которой Драко до сих пор иногда с поразительно-омерзительной точностью подражал при общении с Макгонагалл и некоторыми другими раздражающими его школьными преподавателями), приснопамятная издевательская ухмылка, мерзко-премерзко искажающая это безнадежно отравившее множество счастливых и не очень детских воспоминаний зеленовато-бледное лицо всякий раз, когда перед внимательно-настороженным взором вдруг возникала какая-нибудь неугодная ему грязнокровка… Тяжелая металлическая дверь напротив, от которой Гермиона была надежно(?) отделена вышеупомянутой внушительной решеткой, крайне неприятно лязгнула, и малочисленный конвой, состоящий из одного неизвестного волшебника в черной робе и с капюшоном на голове, ввел в «переговорную» Люциуса Малфоя II. — Да это же сама Героиня Войны! Собственной персоной! Весьма и весьма польщ…
Не без злопамятно-мрачного удовлетворения тут же содрогнувшаяся всем телом Гермиона пронаблюдала за тем, как совсем не утратившего былую спесь заключенного резко ткнули в спину, причем от всего, так сказать, сердца, совершенно не сдерживаясь, а потому тот чуть не улетел вперед со всего маху, и от того, чтобы прочесать грязный каменный пол камеры своим тоже-не-менее-узнаваемым-острым-подбородком, потерявшего равновесие Люциуса спас лишь своевременно спохватившийся и грубо схвативший его за шкирку охранник. После этого огромный конвоир произнес какое-то совсем нелестное ругательство и поволок энергично брыкающегося и громко шипящего проклятия в его адрес Малфоя Старшего к стулу, почти что зеркальному брату-близнецу того, на котором гриффиндорка сидела по другую сторону клетки. Суровый привратник, не обращая на это ровным счетом никакого внимания, продолжал равнодушно делать свою работу: при помощи магии он методично пристегивал увесистые магические кандалы злобно ропщущего невольника, прочно связанного по рукам и ногам, к единственно-неповторимому «трону», на который тот вообще мог рассчитывать в данный момент, тогда как Староста Девочек была чуть более, чем полностью поглощена открытым глазением на Люциуса, вернее, на то, во что он превратился после первого «отмотанного» срока в Азкабане, последующей войны и, собственно, второго заключения.
— У вас пятнадцать минут, время пошло.
Итак… Начали?..
— А вы, должно быть… мисс Грейнджер? Да, Драко мне все о вас рассказал. И о ваших родителях…
Стражник прытко удалился восвояси, оставив их двоих наедине, и Гермиону тут же начала накрывать гигантская волна несвоевременно всплывающих в остро-заточенной памяти воспоминаний: именно эти слова презрительно бросил ей Малфой Старший, когда они впервые столкнулись в волшебном магазине «Флориш и Блоттс», куда она пришла вместе со своими… Грейнджерами… чтобы купить все необходимые книги к началу нового учебного года, и прак-ти-чес-ки случайно угодила на назначенную как раз на этот час помпезную презентацию очередного литературного «шедевра» Локонса (по всей видимости, Героиня Войны с самого раннего детства была падкой на светлоглазых блондинов, этого было у нее не отнять…). Наверное, это могло бы даже показаться слегка забавным. То, как произнесенные много лет назад фразы неимоверно коверкались, переиначивались и приобретали абсолютно иной смысл, фактически выворачиваясь наизнанку!..
«Рассказал…». Должно быть, уже тогда Люциуса, начавшего глубоко разочаровываться в недостойном своего «величественного» отца отпрыске, в большей степени изрядно беспокоило не то, что родители нечистокровной однокурсницы сына, вероломно обходящей его по всем школьным дисциплинам, являются убого-недостойными простецами, а то, что юный и пока еще совсем несмышленый Драко безостановочно трындел о ней на протяжении всего лета после окончания первого курса Хогвартса, причем почти не затыкаясь… Сейчас, по прошествии стольких лет, это казалось таким… Таким… Жутко замкнутый, смертельно ранимый и адски неуверенный в себе двенадцатилетний мальчишка с уже тогда до самого основания искалеченной душой, безвыходно-отчаянно запихивающий столь диковинные и поразительно-необыкновенные для него светлые чувства к грязнокровке подальше к себе под подушку, чтобы их там никто и никогда не нашел… Ну, разве не поэтично?.. Шекспир бы точно одобрил!..