— В таком случае, мистер Малфой, некто, приближенный к вашим жене и сыну, может резонно задуматься над тем, зачем ему, собственно, все это, если его всепрощающая доброта по отношению к бывшим гонителям никак не помогает простому народу?.. — ох, зря он это спросил. Тут же взъерепенившаяся и ощетинившаяся Гермиона, неожиданно кинувшаяся к решетке и рывком взявшаяся за ледяные ярко-оранжевые прутья своими не менее замерзше-непослушными ладонями, не очень хотела делать того, что собиралась, но Люциус, сам того не ведая, не оставил ей иного выбора. Ей не нужны были перепачканные в нечистой крови магглорожденных деньги Малфоев, которые, тем не менее, в кои-то веки вполне могли пойти на пользу пострадавшим (в том числе и от них!..) людям, которые в этом действительно нуждались. Героине Войны было необходимо буквально и фигурально додавить его исключительно ради будущего благополучия магической Британии, Грейнджеров и… еще кое-кого. Того, кто после сверхудачного завершения развеселого первосентябрьского школьного пира стал ее перманентной персонально-личной ответственностью. Однако она не намеревалась посвящать в эти несущественные детали Люциуса, по крайней мере, до тех самых пор, пока не закончит со своей крохотно-безобидной местью, которая… — Вполне возможно и то, что по ходу своих размышлений он внезапно вспомнит о том, как все Малфои без исключения обращались с ним до падения Волан-де-Морта… Как с оскверненной грязью! Как с поганым сором!! Как с помойными нечистотами!!! — …совершенно незаметно для нее самой переросла в преднамеренное запугивание и полномасштабное циничное вымогательство. Ей хотелось продемонстрировать ему свою власть то, насколько он заблуждался на ее счет, и, кажется, Люциус вправду очень-очень горько пожалел о том, что заикнулся об этом. Наверное, знай он наперед, что именно Героиня Войны жестко выпалит-выплюнет ему сверху-вниз в ответ на псевдокаверзный вопрос, то никогда бы не осмелился произнести его вслух. Искренне не понимая, что не перестает удерживать застращано-сконцентрированное внимание на собственной персоне, свирепеющая Золотая Девочка все больше входила в безрассудно-сумасбродный раж, тем самым дополнительно предоставляя своему невольному оппоненту великолепную возможность получить всестороннее представление о том, кто она есть на самом деле, чего он и добивался… — Ну, как же тут не проникнуться свежими освободительными идеями мистера Ульриха, о котором вы наверняка уже не раз слышали!.. Его красноречивые проповеди вдохновляют настолько, что хочется немедленно взяться за вилы и факелы! И… Чтобы этот некто не показался вам голословным…
Окончательно потерявшая самообладание Староста Девочек принялась суетливо-лихорадочно копаться в просторных карманах своей бессменной факультетской мантии. У Гермионы, как совершенно верно подметил Кингсли, наблюдательности было не занимать (впрочем, как и у всех в ее теперешнем ближайшем окружении…), а потому она отлично знала, что Драко с маниакально-параноидальной регулярностью шарится по всем ее вещам. Впервые это произошло в тот самый памятно-злополучный день, когда он наткнулся на ее розовый детский дневник в загородном доме Грейнджеров. Тогда могло показаться, что тот случай будет единичным, но нет... В дальнейшем вошедший во вкус слизеринец все чаще устраивал полноценные обыски с особым пристрастием: проще говоря, переворачивал их ее комнату вверх дном при первом же удобном случае, а затем незаметно возвращал вещи на свои места, причем практически так же, как и было изначально. Гермиона не имела никакого понятия о том, что именно он так упорно-старательно выискивает, беспечно списывая все на его очередные «ревностные» заскоки, но на всякий случай исправно прикидывалась, что совершенно не подозревает об этом и… Ее старания не прошли даром: безошибочно вычислить те места, которые Драко пропускал или почему-то не заглядывал в них, было непросто, но вскоре ей это все же удалось. Именно они превратились в относительно надежные тайники, в которых Гермиона хранила то, о чем он не должен был узнать. Фамильный перстень Малфоев, например... С которым вдоволь наигравшись, привычно надевая и снимая с большого пальца (единственного, на котором он более-менее держался, не соскальзывая) этим осенним утром, она, вопреки обыкновению, почему-то не распрощалась и аккуратно затолкала к себе в карман будто бы на удачу…
— Это, по-моему, когда-то принадлежало вам, если я, конечно, не путаюсь в ваших семейных традициях… — с добродушно-сердечной наигранностью протянула Героиня Войны, наконец, извлекая откуда-то из тканных недр учебной мантии тускло, но вполне узнаваемо поблескивающее увесистое кольцо, весьма небрежно вертя и прокручивая его на своем миниатюрном мизинчике почти под носом у всецело остолбеневшего Малфоя Старшего. Этого ей тоже почему-то показалось мало, и пока Люциус неосмысленно хлопал глазами, она проворно просунула свою белоснежную руку между изъеденных ржавчиной стальных прутьев (они предусмотрительно располагались на очень близком расстоянии друг к другу, чтобы визитер и заключенный не могли обменяться чем-либо, но ей было достаточно всего лишь повернуть тонкую кисть ребром…) и почти без труда дотянулась до него, чтобы с наглядным гадливо-неприязненным омерзением поковыряться в складках его тюремного одеяния и оставить наследный перстень (столь самоотверженно пожертвованный ей Драко не на что-нибудь необходимое и стоящее, а, прости, Мерлин, новое шмотье!..), где-то среди этих загаженно-оборванных лохмотьев. — Оно какое-то время пробыло у меня, теперь же я снова возвращаю его назад законным владельцам…