— Драко!..
И все же она никак не могла взять в толк… Почему ее предельно ослабленному, беспомощно-безвольному, окончательно и бесповоротно отказавшемуся подчиняться ей неудовлетворенному телу было вполне достаточно… Этого. Чтобы напрочь забыть о той измождающе-невыносимой боли, которая беспощадно терзала ее чуть ли не до беспамятства всего лишь несколько минут назад. Чтобы окончательно перестать с заторможенно-вялой неохотой сжимать собственные стыдливо подрагивающие бедра (наверное, ей ни за что на свете не удалось бы припомнить тот фатальный момент, когда одно из них, уступчиво-послушно повинуясь чужой, как никогда ранее деспотичной, бескомпромиссной и несгибаемой воле, одним пустяково-легким движением оказалось закинутым на мужское плечо). Чтобы с совершенно неосознанной притупленной признательностью практически онемевшей левой рукой медленно дотянуться до растрепанной платины, и хотя бы приглушенно ощутить ее шелковую мягкость между трясущихся пальцев, а правой — с безотчетным остервенением сминать и комкать колючую разогретую шерсть покрывала, сдирая его с и без того напрочь измятой постели. Чтобы окончательно сдаться на милость самым низменным инстинктам и предоставить себе недопустимо-предосудительную возможность вплотную приникать к чрезвычайно перевозбужденному рту, всецело-полностью порабощающему все ее естество, и с нерешительной осторожностью двигаться в такт с ним, дабы сполна испытать и прочувствовать все то, что он, охваченный более ничем не угнетаемой абсолютно-беззаветной одержимостью, пытался не забрать, а отдать ей…
Кто позволяет ему делать это со мной? Я?..
Ей все еще удавалось ненадолго задерживать рассредоточено-ошалелый взгляд своих запредельно расширившихся чернявых зрачков где угодно — на раскрошенной временем побелке потрескавшегося потолка, на полуприкрытой шаткой двери, отделяющей испепеляющее пекло этой маленькой содомической комнатки от беспросветной темноты лестницы, на перевернутом вверх ногами рисунке каменной кладки… Лишь бы опять ненароком не повстречаться с этим опаляюще-серым взором, жадно изголодавшимся и алчно жрущим совсем еще незнакомое, впервые увиденное им невыразимо обольстительно-трогательное выражение на застенчиво порозовевшем гриффиндорском лице. Выдержать его было не просто невообразимо сложно, а вовсе невозможно. Гораздо проще было беспрекословно позволять вконец обезумевшему Малфою, персональная опошлившаяся вселенная которого теперь отныне и вовеки веков вращалась только вокруг ее разгоряченной и промокшей от безостановочно льющейся влаги совсем неконтролируемого вульгарного желания промежности… Позволять ему вытрахивать себя языком, сотканным из чистейшего адского пламени, и она заживо сгорала в этом непостижимом огненном противоречии дичайше-грубой страсти и ласкающе-чувственной нежности.
— Такая вкусная… Слишком мало... ДАЙ МНЕ ЕЩЕ!..
Заглушенное, ненасытное, низкое горловое рычание вкупе с новым постижением собственной безнадежной обреченности навсегда потонуло внутри нее. Там, где все изнемогало от откровенно-распахнутого, зудяще-жгучего и дрожаще-пульсирующего предвкушения чего-то неминуемого и губительно-приятного. Того, что прямо сейчас закрученным тугим узлом стремительно зарождалось в самом низу ее жалобно ноющего, невыносимо тянущего и непреклонно требующего доселе совершенно незнакомого ощущения всеобъемлющего физического удовлетворения живота.
— Др-а-а-а-а-а-ко!..
Вроде бы кто-то... Показалось? Нет же! Снова это дурацкое имя! Откуда оно вообще взялось, что означает, кому принадлежит?.. Такое болезненно-знакомое, что даже можно почувствовать его неповторимый вкус на собственном пересохшем языке. Наполняющее все пространство вокруг тихими, но протяжными стоно-всхлипами, потому как кричать его во весь голос от беспрестанно накрывающих с головы до пят нестерпимо горячих волн восторженной эйфории не позволяло лишь ненормально частое и противоестественно поверхностное дыхание. Кажется, Гермиона даже пыталась плаксиво взмолиться о том, чтобы этот инкуб, которого она лишь единожды видела в Большом Зале в день приезда в Хогвартс, наконец… Прекратил, точнее, закончил эту потрясающую изумительно-восхитительную пытку поистине изуверского блаженства, которую, упиваясь своей вседозволенной необоримой властью, вытворял с ней Малфой. Со стороны все происходящее наверняка напоминало особенно зрелищный сеанс экзорцизма в самом разгаре: обесчещенное женское тело, неуклонно приближающееся к неистовой экстазной агонии, конвульсивно содрогалось и немыслимо извивалось, словно это была и не девушка вовсе, а полуобнаженная гремучая змея, беспрерывно мечущаяся и елозящая по окончательно сбившемуся покрывалу и давно уже слетевшему со лба полотенцу своим всклокоченным затылком. С той лишь ничтожно-незначительной разницей, что змей-искуситель вовсе не изгонялся из ее нутра, а наоборот вселялся в него, облюбовав своим новым пристанищем…