— Ты-уже-почти! Давай-для-меня!..
Вмиг возобновившаяся дьявольская пляска беснующегося языка, с неукротимой беспощадностью вновь слившегося с ней и вдруг тут же поймавшего еще более пугающе-приятный ритм, заставила заплаканные от невозможной благоденствующей неги темно-карие глаза, больше не имеющие никакой возможности с патологическим и совершенно неуместным интересом отыскивать ветвистые демонические рога на белоснежной макушке (из которой во время всего этого мистически-вакханалического действа было ненамеренно выдрано приличное количество волос, но та, очевидно, не имела ничего против…), слабовольно закатиться далеко-далеко назад без единого шанса на возврат к нормальному положению. Но все это отнюдь не означало того, что бессчастная «жертва» истязающего ее своей парадоксально-извращенной лаской слизеринского мучителя просила его остановиться… Как раз наоборот. Она бы безбожно-вероломно и клятвопреступнически воспротивилась этому даже в том случае, если бы в их общую с Драко спальню прямо сейчас и без всякого предупреждения нагрянул Гарри, старшие Малфои, все без исключения Уизли, школьные преподаватели во главе с директором, Министр Магии собственной персоной и его самые приближенные советники в полном составе...
Потому как Гермиона вплотную приблизилась к той уму непостижимой, иррациональной, противоречащей абсолютно всему тому, что она являла собой когда-то ранее, непознанной и лишь кажущейся недосягаемости. Ее с головой накрыл, поглотил и полностью растворил на несколько бесконечно-долгих мгновений затмивший и всесторонне заместивший собой все остальное-другое-иное, всколыхнувший ее до самого основания первый в жизни оргазм. Перед которым беспомощно бледнело и меркло некогда казавшееся крайне несправедливым, но ослепительно яркое мироздание. Именно оно стало безгласно-немым свидетелем того, как она в последний раз отрывает свою надорвано-напряженную поясницу от взмокшей многострадальной постели и, больше ничуть не помня саму себя, неестественно выгибается, словно натянутая до оглушительно звенящего писка тонкая струна и неподвижно застывает вот так: с распахнутыми стекленеющими иссиня-черными очами и пронзительным истошным криком, навеки застрявшим где-то в недрах ее сотрясаемого горла прямо перед тем, как она безвольно повалилась обратно. Опустошенной, сокрушенной, побежденной, разгромленной в пух и прах. И… впервые удовлетворенно-пресыщенной чуть более, чем полностью.
Ей никогда бы не удалось хотя бы навскидку предположить, сколько времени успело пройти, прежде чем осознание себя с большим запозданием, но все же вернулось, и она опять стала собой. Гермионой Грейнджер, от которой не осталось ничего, кроме громкого имени. Неоглядно наслаждающейся каждым драгоценным мгновением столь долгожданной зияюще-гостеприимной пустоты в своей ненадолго освободившейся взлохмаченной голове. По умолчанию до краев переполненная, она временно избавилась от вечно-давящего и отягощающе-обременяющего ее «мысленного» груза. Все, что когда-либо слегка беспокоило, сильно тревожило или устрашало Старосту Девочек до чертиков, неожиданно куда-то исчезло. Больше не было никаких Люциусов, Ульрихов, Министерств и далее по списку. Казалось, что их вообще никогда не существовало. Стало так тепло, что даже немного, но уже вполне терпимо жарко. Не неприятно мокро или противно сыро, а сильно влажно — по ее некомпетентному в этих вопросах, но весьма вескому мнению, разница была довольно существенной. Не то, чтобы она продолжала лежать в могильно-невозмутимой и ничем не нарушаемой тишине, но ей было очень тихо. Не просто до невероятия спокойно, а всецело умиротворенно-безмятежно, если не сказать идиллически. Даже существенно уменьшившееся в размерах (прежде всего в ментально-духовном плане) сердце, которое с пока еще некритичными перебоями исправно колотилось в ее тесной грудной клетке вот уже девятнадцать лет подряд, стучало совсем по-другому. В его медленно утихомиривающемся, унимающемся и выравнивающемся биении явственно прослеживалась переслащенная патока расслабленной истомы. Кажется, все то же самое происходило и с ее хаотичным дыханием, перестающим спотыкаться на каждом новом выдохе. Впервые за много-много минувших дней ей было по-настоящему… хорошо. Благодатно и легко настолько, что ничего иного и не хотелось. Все еще полубессознательная Гермиона даже сложила мирно-упокоенный замок из теплых ладошек на своей едва уловимо вздымающееся груди. На всякий случай. Потому что все еще никак не могла разобраться, умерла ли она или напротив и вопреки всему ожи…