Смутно-неясное ощущение еле различимого движения-дуновения где-то над ней заставило ее бестревожно прикрытые веки слегка дрогнуть. Противно-раздражающий скрип кровати, тут же последовавший за этим, помог Золотой Девочке с черепашьей неторопливостью и не без пораженного удивления внезапно обнаружить, что она (!!!)ALARM-ALARM-ALARM(!!!) вообще-то не совсем одна… Ну, или, может быть, на нее так подействовала фуллеритечески (полимеризированный материал, способный поцарапать алмазную поверхность) твердая и фуриозно пульсирующая металлическая «кочерга», которой будто бы вот-вот, только что основательно поковырялись в потрескивающих дровишках и тлеющей золе догорающего внизу камина, недвусмысленно упершаяся ей аккурат в совсем некстати приглашающе-скользкую в данный момент промежность. Довольно сложно было сказать наверняка... Прежде чем воспользоваться столь редко подводящим ее безупречным зрением, Староста Девочек приложила стопроцентный максимум своих остаточно-тщедушных усилий для того, чтобы хотя бы как-то приготовиться к тому, что она увидит прямо сейчас. Однако этого все равно было даже близко недостаточно, чтобы не ахнуть от изумления, потому как в этот самый пронзительно-режущий миг над ней нависало истинное воплощение первоисточника и по совместительству трещавшего по швам вместилища острейшего безумия всего-целого-необъятного мира. Оно было столь зачарованно-обворожительным и заразительным, что в одночасье начало плавно обволакивать ее со всех сторон, окутывая в запредельно тугой цветочный кокон, для выживания в котором пришлось бы оперативно научиться обходиться без кислорода, ибо там он был не предусмотрен. Малфой… даже внушительного запаса бесчисленных заумных терминов маггловской психиатрической медицины и чересчур часто произносимых ей удачно подобранных эпитетов, таких, как «буйнопомешанная мания», «исступленное сумасшествие» и «одержимая аддикция» ни за что не хватило бы для описания даже тысячной доли всего этого... Того, что сию секунду малюсенькими капельками всевоспламеняющей вулканической лавы непрерывно изливалось с беспрестанно содрогающейся и донельзя отекшей головки его пульсирующего члена. Оно потихоньку просачивалось вниз, незаметно перетекая и проникая в ее уязвимо-ранимое и призывно-раскрытое лоно. Они оба непоправимо перемазались, выпачкались, вымарались друг в друге, и этого было уже не изменить. Время слов давно закончилось. По крайней мере, для Гермионы…
Но между тем погибающее, крошащееся и рассыпающееся в считанных дюймах над ней прибежище колоссально-эпохального влечения, удерживаемое на весу лишь двумя болтающими, подгибающимися и решительно ничтожными для такого чудовищно-исполинского гнета человеческими руками (наверное, примерно с тем же успехом они могли бы попытаться удержать весь небесный свод, сменив на посту слегка подуставшего от этого утомительного занятия Атланта), напротив, старательно пыталось выговорить... хоть что-то. По всей видимости, чтобы объясниться с ней в последний раз. Однако вместо естественной людской речи оно воспроизводило исключительно бессвязное, практически беззвучное ксеноглоссическое нашептывание, в котором неопределенно-расплывчато угадывалась причудливая смесь из мертвой латыни и эльвдальского диалекта. Кажется, Староста Девочек даже невольно-сконфуженно заулыбалась, внезапно догадываясь, что им двоим больше не требовалось говорить на одном языке, чтобы понимать друг друга. Если бы кто-то посторонний вдруг оказался на винтовой лестнице прямо сейчас, то при наличии феноменально-экстраординарного слуха, он бы непременно решил, что здесь с патетической окрыленностью несут какую-то вздорную и бессмысленную околесицу, но Героине ровным счетом ничего не стоило отчетливо разбирать в этой молитвенно-молебной ереси отдельные слова или даже фразы с максимально приближенным к неповторимому оригиналу значением: «Слишком близко» — ясно, «Больше не выдержу» — понятно, «Пощади» — классика, «Мне надо в тебя/в тебе/с тобой» — тоже. Но было и кое-что более затейливое и изобретательное: «Только на кончике», «Ты ничего не почувствуешь», «Это даже не считается» и все в таком же духе. Самая умилительная ложь (изобилующая не только увещевающе-упрашивающими, но и превалирующе-вопросительными интонациями) из всех, что она когда-либо слышала в своей ныне неисповедимой жизни. Потому что так жутко, страшно, полуприпадочно трясущееся над ней существо непоколебимо верило в нее со всей той извращенно-очерненной святостью, на которую только было способно и… Она не могла не сжалиться над ним.