Сумасшествие какое-то, ей-Мерлин. Мы все как будто с ума посходили после окончания войны. Малфой, Нарцисса, Рон, я… Только Гарри, как обычно, держится молодцом.
Наверное, на ее бессменном расстроенно-подавленном душевном состоянии начало сказываться и жутчайшее недосыпание. Определенно, да. Она не спала уже трое суток к ряду, изможденно ворочаясь в своей постели до самых первых предрассветных лучей, безнадежно стараясь размешать густой и вязкий кисель из собственного плавящегося ликвора, в котором беспрестанно варились бесконечно повторяющиеся мыслеобразы: бардак в перевернутой вверх-дном комнате, розовый дневник на полу у стены, выпотрошенное из шкафа нижнее белье и Малфой верхом на ее кровати, венчающий собой все это великолепие. В первую ночь, когда она еще пыталась хоть как-то отделаться от этой полубредовой пляски в темноте болезненно-зажмуренных век, этот… психованный… под отлично различимый в ночной тиши скрип изношенных пружин зачем-то поднялся со своего дивана, тихо, словно крошечная мышь, преодолел лестницу (они с матерью ходили практически бесшумно, но слизеринец был значительно тяжелее ее, поэтому парочка особенно скрипучих ступенек неизменно выдавала его с головой) и остановился прямо напротив ее двери. Моментально взбодрившаяся Гермиона знала, что замок, ныне служащий смехотворной, но какой-никакой защитой от вероломных посягательств на ее чрезмерно-удушающе суженное личное пространство, без ключа, который она до боли сжимала в руке под подушкой, не открыть. Но… Если бы Малфой вдруг-чисто-теоретически захотел сорвать ко всем чертям вместе с ржавыми петлями эту просевшую полутрухлявую деревяшку, что гордо именовалась «межкомнатной дверью», то было бы достаточно одного удара ногой. Или даже плеча. Конечно же, она никогда не подозревала его в предрасположенности к боевым искусствам, но на это его отнюдь нехилых силенок хватило бы аж с запасом. Кроме того, слизеринец ведь мог воспользоваться своей волшебной палочкой, которая все еще оставалась при нем, поэтому Гермиона ожидала от него вообще всего чего только угодно, но Малфой… не издав ни единого звука и простояв под ее дверью около десяти-пятнадцати бесконечно долгих минут, в конце концов, спустился обратно к себе в гостиную.
И что это было вообще? Чего ему неймется?!
Наряду с этим (будто бы и без того не хватало…) он разговаривал во сне. Ну, как разговаривал… На первый взгляд в этом не было ничего предосудительного. С кем не бывает? Гарри вон вообще болтал без умолку сквозь сон, так что иногда даже приходилось теребить его посреди ночи, чтобы он перевернулся на другой бок. Вот только… Мерзкий приглушенный тембр до печеночных колик знакомого слизеринского голоса, путанно и беспрестанно нашептывающий ее фамилию, словно непонятно кем заведенная сломанная шарманка, практически неосознанно квалифицировался ей как прямая угроза. Все это однозначно свидетельствовало о том, что она снилась Малфою — куда прямее-то?..
Может быть, известие об отце слегка приведет его в чувство, и он утихомирится?
Конечно, новость о Люциусе, по белоснежной голове которого уже давно рыдала плаха, никак нельзя было назвать радостной, но что еще оставалось Малфоям? По крайней мере, феноменально-изворотливый глава древнейшего ползучего волшебного рода был жив. Неприязненно усмехнувшись и прикрыв усталые глаза, Гермиона мысленно отдала ему черные почести: старший Малфой, хоть и кругом проигрался, встав на сторону Волан-де-Морта, в итоге обернувшегося против своего раболепного слуги, но все же умел вести дела с Министерством, которое напрочь увязло в нескончаемой бюрократической волоките из-за одновременного принятия множества новых законов (из последних затяженно-рассматриваемых: попытка получить официальное разрешение на применение сыворотки правды при допросах Пожирателей и предложение полностью упразднить дементоров в Азкабане). В Пророке то и дело упоминалось о том, что Люциус сам представляет свои интересы в Визенгамоте, отказавшись от помощи адвокатов. Впрочем, правозащитников, которые бы согласились защищать его в суде нельзя было сыскать ни за какие деньги: даже самые недалекие законники понимали, что его дело является заведомо проигрышным и не имели ни малейшего желания запятнать им свой послужной список. В связи с этим мистер Малфой, долгие годы водивший близкую обоюдовыгодную «дружбу» с высшими министерскими чинами и знавший всю структуру ведомства, как говорится, изнутри, тянул время, как только мог, ибо точно знал, что стоит только ему открыть рот — и подлая песенка его жизни будет спета. Очередное заключение в Азкабан и назначение даты «поцелуя» были лишь вынужденными мерами устрашения, на которую Люциус не только благополучно не купился, но и обставил власть имущих британского магического сообщества в их же собственной игре. Как один из наиболее приближенных к Волан-де-Морту, он слишком много знал и почти наверняка располагал целым вагоном и маленькой тележкой сведений, так необходимых Министерству для скорейшей поимки оставшихся на свободе Пожирателей.