…Ты уже совсем взрослая...
— The show must go on, yeah!..
…Твое положение в обществе сильно изменилось…
— Inside my heart is breaking…
…Ты больше не можешь позволить себе свободно выказывать свои чувства на людях…
— My make-up may be flaking…
…Что бы ни произошло, нужно стараться, чтобы никто из посторонних не догадался…
— But my smile still stays on…
…о том, что тебе больно, ты устала или плохо себя чувствуешь...
Шоу должно продолжаться. Хочу я того... или…
— Нет… Я не понимаю… Гриффиндорцы, вы тоже это слышали?! — после ее запальчиво-короткого выдоха тут же воцарилась тишина, если и не кладбищенски-гробовая, то только потому, что распроклятое волшебное радио продолжало истошно громыхать, но то, как предательски урчит некрепкий желудок у какого-то позеленевшего младшекурсника в противоположном конце комнаты, до отказа набитой умолкающим «честнЫм» народом, вполне можно было уловить без особого перенапряжения даже для счастливых обладателей далеко не самого чуткого слуха. Провидчески-пророческие слова, в начале этого сентября оброненные Нарциссой как бы между прочим, так отчетливо звучали в увядающих аккуратных ушах, будто бы миссис Малфой прямо сейчас стояла у нее за спиной и повторяла их снова и снова, словно первосвященную заповедную мантру, которую никто из них не может, не должен и не имеет никакого права забывать или преступать. А тонкие неподатливые губы тем временем кое-как приводились в движение жесткохарактерной, страдательно-выверенной, все еще не до конца сломленной силой воли, благодаря которой ей удавалось самоуверенно-дерзко, решительно-безапелляционно и веско-авторитетно цедить во всеуслышание: — Хорек?.. За МНОЙ? Дин, дружище, ты что… беленой закусывал?..
Сардонический, гомерически и истерично-сатирический нездоровый девичий смех, издаваемый клокочущей глоткой малодушной гиены и молниеносно подхваченный дружным поголовным ржанием, раскатистой иерихонской волной в одночасье прокатился по всем, даже наиболее отдаленным закоулкам и закуточкам замка. Он заглянул в остальные факультетские гостиные, пронесся по вестибюлю и Большому Залу, долетел до профессорских и директорского кабинетов, промчался по Больничному крылу, не миновал библиотеку и Зал Трофеев, а также сгоревшую Выручай-комнату, пока, наконец, не достиг одного заходящегося замирающе-погибающего слизеринского сердца. Изрезанного кинжально-острым языком, оцарапанного короткими ногтями-когтями, исколотого ядовито-насмешливыми иглами, ныне обливающегося не чистейшей волшебной кровью, а омывающегося густым черным дегтем из жгучей любовной тоски и великомученической одинокой печали. Этот переутомленный четырехкамерный насос невообразимо-болезненно стучал отнюдь не во много часов назад как опустевшей спальне Башни Старост, чем без устали успокаивала саму себя жеманничающая и красующаяся перед своими множественными холопами Гриффиндорская Принцесса. Эта израненная мясная червоточина беспомощно трепыхалась аккурат возле ее барственно покачивающейся маленькой ступни прямо сейчас. Стоило этой кокетливой душегубке поставить на пол свою грациозную ножку, ужимчиво закинутую на другую, как она всенепременно раздавила, растоптала, расплющила бы его, и, наверное, ее обладатель с подлинной благодарностью воспринял бы это как долгожданное освобождение…
Не представляю, ЧТО должно произойти, чтобы я публично объявила себя пассией Малфоя… Необходимо правильно подготовить общественность к такой неординарной новости! Возможно, пока не стоит отбрасывать предложенный Нарциссой вариант с тайным бракосочетанием… Да… На нем и остановимся…
— Криви вывернет на счет «три»… — тихонечко, практически беззвучно прошелестела застывшая в кресле, словно белоснежная керамическая статуэтка, Гермиона, отстраненно обращаясь к фактически хохочущему навзрыд Томасу, который предусмотрительно схватился за пропитый живот, чтобы не надорвать его к чертям собачьим. Самоочевидно-однозначные околорвотные позывы начали рокотать у нее на плече где-то посередине ее фееричного эффектно-зрелищного моноспектакля, и она была отчасти тому рада. Это коротенькое представление, вполне достойное подмостков Большого Театра и, должно быть, унесшее несколько лет ее загубленно-сумрачной жизни за какой-то десяток секунд, вызывало у нее аналогичную физиологическую реакцию и даже похлеще, и то что они с Деннисом вполне могут начать одновременно-синхронно блевать на брудершафт, показалось ей довольно забавным. Как и то, что одной темной-претемной июльской ночью на нее неоднократно вытошнило… — Раз…
— Да едрить твою налево! Эй, кто-нибудь, живо помогите мне! — тут же спохватился наспех протирающий слезящиеся глаза Дин и, бросив на ближайший журнальный столик злосчастную тарелку Гермионы (которая, разумеется, благополучно треснула с характерным «стеклянным» звуком), кинулся прямиком к Деннису. На его полубезнадежный зов, однако, откликнулось сразу несколько удальцов-молодцов, которые еще более-менее стойко держались на не критично подкашивающихся ногах и были готовы на некоторое время прервать свой кутежный шабаш для того, чтобы донести полностью утратившего боевую готовность рядового солдата до мужской уборной, которая располагалась неподалеку. М-да уж... В крохотной, по сравнению с этой, Башне Старост условия проживания были куда как лучше: для того, чтобы попасть в санузел в ночное время суток, не нужно было переться незнамо куда по холодным и плохо освещенным школьным коридорам, а требовалось лишь дойти до смежной ванной, предварительно четко назвав предполагаемое время и, собственно, цель своего отлучения… — Давайте, поднимаем его!..