Героиня, не мигающая, кажется, несколько минут кряду, неотрывно-пристально всматривалась в беспросветную, непроницаемую, попросту кромешную тьму настежь распахнутой перед ней неиссякаемо-неисчерпаемой бездны, причем ей явственно чудилось(?), что та, в свою очередь и даже защиту, делала ровно то же самое — вглядывалась в нее. Вернее, в то, кем или чем она стала, и было не совсем понятно, что именно эта глубинно-бездонная пропасть без конца и края старательно надеется в ней высмотреть или распознать. Черно-гробовой мрак, в который Золотая Девочка однажды так отважно-смело шагнула, до боли стискивая мягкую и теплую ладонь самого упрямого рыжего шалопая на свете, выжидал ее не просто с кропотливо-упорной терпеливостью, нет… Он призывал, вопиял и упрашивал воссоединиться с ним так, будто бы она была его оторвано-потерянной мельчайшей частицей, приглашая ее своим гулко-оглушительным раскатистым безмолвием. Гермиона безмерно напрягала свой изрядно подводящий слух, чтобы узнать, о чем именно нараспев завывает смердяще-вонючий ветерок с резко уловимым запахом гнилостного разложения, доносящегося из нутряных недр этой громадно-исполинской восьмигранной пасти, но… почти ничего не слышала. Сейчас она могла четчайше различить лишь приглушенно-тихую, нарастающе-зацикленную и щемяще-зловещую тяжелую фортепианную музыку, которой со слезно-усердным упоением фуриозно вторил размягченный «гранит» в ее неистово вздымающейся груди…
Это мой последний полет. Больше я уже никогда… не взлечу. Смогу лишь ползать… Так мне и надо. Так и должно быть. Мое место рядом с Малфоем…
Это не было похоже даже на отдаленно-недосягаемое подобие прыжка, ибо окоченело-онемевшие костлявые пальцы просто разжались и выпустили посерелый глянец фаянса, за который она с таким рисково-отчаянным безумием цеплялась. Вконец заморенная телесная оболочка, безотказно, исполнительно и прилежно служащая мясным парадно-выходным костюмом для одной мятежно-непокорной женской сущности, низринулась в засасывающую ее иссиня-аспидную провальную воронку, так как умопомутеннно сопротивляться этому зову было более невозможно. Тотчас же начавшийся дивно-изумительный и бесподобно-несравненный НЕсвободный полет с широко закрытыми глазами и раскинутыми по бокам руками-крыльями вскоре трансформировался в сверхскоростное скольжение по крутой, извилистой и чуть ли не зигзагообразной горе. Бесконечно-долгое и затянуто-длительное погружное грехопадение в самую исподнюю основания Хогвартса, которой слизеринские подземелья, находящиеся как раз под самым Черным Озером, по части неоскудевающей глубины могли только молча позавидовать, ничуть не утомляло Героиню. Даже наоборот… Хотелось, чтобы оно никогда, ни за что и ни в коем случае не заканчивалось, а само столь редко замедляющее ход время — растягивалось и удлинялось, как ее любимая фруктовая тянучка из «Сладкого королевства», ибо за этим неминуемо-неизбежно должно было последовать жесточайшее приземление, после которого… Только пугающе-грозная и ужасающая неизвестность. Насколько Гермиона могла судить, главный змеиный лаз, по своим размерам превосходящий многочисленные боковые ответвления, как минимум, раза в два, должен был изогнуться под углом в девяносто градусов, выпрямиться и оборваться через…
Одиозно-противнющий влажный «чпок» раздался прямо перед тем, как ее выбросило-вытряхнуло с другого конца неизмеримой циклопической трубы на холодный, мокрый и скользкий пол ничем не освещенного каменного тоннеля, крайне плохо приспособленного для комфортабельного перемещения и, тем более, долговременного пребывания здесь… заклинателей змей. Старосте Девочек в безобманно-нешутливой действительности верилось, что она с запойной рассудительностью размышляет о том, насколько шестнадцатилетнему студентику-белоручке было несподручно обделываться с головы до ног в зеленой склизко-илистой субстанции всякий раз, когда ему беспричинно хотелось или дельно-надобилось проведать своего обожаемого (интересно, придумывал ли он ему миловидно-благозвучные клички?..) и ни разу неручного смертоносного питомца… Или еще вот ей вдруг подумалось о том, что, если секс называют «чпоканием» именно из-за вышеупомянутых звуков, то Гермиона, если бы кто-то ги-по-те-ти-чес-кий, конечно, поинтересовался ее мнением на этот счет (что очень вряд ли), с безусловной однозначностью предпочла бы безвременно умереть теперь уже псевдо-девственницей, чтобы только не воспринимать этого тошнотворно-отвратительного чмокательного хлюпания слуховыми органами чувств. С другой стороны, разжиться таким ниспосланным хвалеными небесами недооцененным благословлением, как категорически неподдающаяся излечению тугоухость, было никогда не поздно, однако…