— Да валяй уже, давай!!! Пальцы с языком тоже оттяпать не забудь!!! Станешь личным поттеровским евнухом, будешь свечечку зубами держать и смотреть, как он насаживает ее на свой золотой х_р!!! Или забыл уже последние слова Рыжей?! Лучше бы пораскинул мозгами и решил, как раз и навсегда избавиться от Поттера, а не…
— ПЕТРИФИКУС ТОТАЛУС!!!
Великанообразный филистимлянин Голиаф и будущий царь Иудеи и Израиля, законоизбранный самим божественным промыслом Давид, ныне нареченные совсем другими именами, снова сошлись в неравном бою, исход которого был предопределен заранее, ведь у последнего была его верная праща… Совершив один короткий прыжок-рывок, Гермиона просто застыла (вернее, ее как будто тоже сковало-обездвижило разрывоглоточно выкрикнутым парализующим заклятьем) и безгласно наблюдала за тем, как в занимающих бОльшую половину прозрачно-белого лица серых глазищах в последний момент круто-резко обернувшегося к ней всем корпусом слизеринца с молниеносной скоростью мелькающе-поочередно сменяют друг друга всевозможно-множественные эмоции, чувства и страхи: на смену оторопелому замешательству, ошалелой изумленности и шокированной панике довольно быстро пришел ужас. Отъявленный, истинный, доподлинный и… священно-благоговейный. Во всяком случае именно он и ни что иное неприкрыто-явственно читалось в этом вопяще-пронизывающем взгляде, которым Малфой затравленно-загнанно взирал на нее с обагренного нечистой кровью пола после того, как подневольной «картонкой» опрокинулся навзничь, с вакуумно-плотно прижатыми к телу по швам руками и намертво склеенными ногами.
— Все в порядке, Драко! Я верю тебе! Ни о чем не волнуйся! Лучше пока полежи спокойно, немного отдохни… Пожалуйста, ладно, дорогой? Побудь моим хорошим мальчиком… Мне надо тут все быстренько… Прибрать…
Даже неполноценно-извращенная и патологически-хворая психика представляет собой архисложную систему, которой порой под силу переносить и выдерживать нереально-невообразимые нагрузки, и которая имеет одно весьма эволюционно-полезное свойство — медленно восстанавливаться. Во всяком случае у Героини, к счастью или к сожалению, была именно такая. Иначе как объяснить то, что она до сих пор не сбрендила (хотя данное утверждение являлось, прямо скажем, откровенно сомнительно-спорным и требовало тщательнейшей многоступенчатой проверки…) или не отключилась хотя бы на какое-то время? Ибо кто-нибудь вроде той же Ромильды от всего только что увиденного с превысочайшей вероятностью картинно-эффектно хлопнулся бы в фундаментально-глубочайший обморок, впоследствии закончившийся беспробудным многолетним анабиозно-коматозным забытьем, выйти из которого можно было бы исключительно посредством летального исхода. На Криви, застыло-недвижимо лежащем совсем-совсем рядом с Малфоем (к слову, буйно-неистово вертящим своими почему-то незастекленевшими василисковыми зеницами во всех направлениях), нельзя было найти ни одного живого места. У него случился… Перелом. Всего. Буквально, фигурально, дословно — как угодно. Он представлял собой густое и вязкое костно-мясное месиво из растянуто-изрезанных сухожильных ленточек, вывихнуто-выдернутых плечевых, локтевых, коленных суставов и насквозь проколото-проткнутых внутренних органов… И лежал аккурат на пурпурно-вишневой подложке из озероподобной лужи в несколько литров несвежей маггловской крови и заветревшихся испражнений, в которых медлительно плавали-кружились распоротые мелкие лоскутки кожной ткани. Но хуже всего, определенно, пришлось гриффиндорскому лицу, по своему цвету и консистенции напоминавшему забродивше-окислившуюся винегретную кашу, которой какого-то нерасторопного нерадивца вырвало на все еще… еле-еле дышащего Денниса.
Ты сотворила это с ними... Обоими… За такое вовек не расплатиться…
— Я вовсе не сержусь на тебя, правда… Но ты создал нам очень большие проблемы! Если мы теперь хоть в чем-нибудь просчитаемся или что-нибудь не учтем… Меня пожизненно упекут в Азкабан за добровольное соучастие, а тебя вообще казнят… Поэтому у нас с тобой прямо сейчас произойдут некоторые изменения в домашней политике…