Боится… А не должна? Или, может, наоборот?.. Что за ху_ня тут творится?..
— Расслабь булки, Грейнджер. Все нормально, — куда уж нормальнее? В особенности, если учесть то, что он только что внезапно обнаружил себя фактически недвусмысленно нависающим над старательно воротящей от него нос Гриффиндорской Принцессой, которая вжималась в многострадальный холодильник с такой силой, что по-любому останутся заметные вмятины, тогда как ребристая, как стиральная доска, спина непременно расцветет фиолетовыми синяками. Кроме того, надсадный хрип его отчего-то вновь пересохшего горла, должно быть, звучал не слишком-то успокаивающе или, на худой конец, обнадеживающе. — Просто пошутить хотел… Чутка увлекся. Бывает. В общем, изв…
— А ну-ка, тихо! Живо замолчали оба! — матушкин внезапный окрик заставил содрогнуться их обоих. Полуобморочная Грейнджер, наконец, смогла выдохнуть с превеликим облегчением, а Малфой, напротив, напрягся всем телом, чувствуя, как каждый его мускул молниеносно обращается в сталь. Он слишком хорошо знал свою мать, а потому сразу понял, что за этим отрепетированным командирским тоном скрывается подлинный страх. Резко крутанувшись назад, Драко увидел матушку, перевесившуюся через перила второго этажа и приложившую руку к уху. Нарцисса прекрасно знала о том, что данный жест совершенно бесполезен, но не считала нужным избавляться от этой безвредной привычки. — Разве не слышите?!
Малфой навострил уши и начал с предельно настороженной внимательностью вслушиваться в плавно воцаряющуюся вокруг тишину. Уже через считанные мгновения до него донеслись неразличимо-неясные жалобно-скулящие отзвуки то ли детского плача, то ли собачьего скулежа — Мерлин его знает, утверждать наверняка было решительно невозможно, так как неизвестный источник этого пи_децки-подозрительного шума находился на ощутимо большом расстоянии от их дома. Как бы там ни было, пока еще живому и пронзительно завывающему существу, продолжающему издавать его, очевидно, было охренительно больно, поэтому в прошлом лишь теоретически грозящая им грозная-угроза только что стала вполне реальной.
И че теперь делать?! Вдруг за нами пришли, а я ни разу не Поттер… Бл_-бл_-бл_... Лишь бы только эта безголовая не отчудила какую-нибудь безрассудную глупость навроде…
— Оставайтесь здесь, а я проверю, — …ну, разве могло быть иначе? Помогу-всем-и-каждому-идиотка, прямо-таки искрящаяся нелепо-самоотверженной решимостью, торопливо прошествовала мимо него прямиком к входной двери. Вернее, она только намеревалась так сделать, но уже через пару мгновений кое-что заставило ее резко притормозить, а затем и вовсе остановиться. И этим «кое-что», кажется, уже в бессчетный раз стала… — Руку убрал! — сердито выцедив это сквозь сжатые зубы, Грейнджер дернулась так, будто бы на ее хрупком плечике болталась не его невольно разжавшаяся от такого непредвиденно-брезгливого рывка ледяная ладонь, а мерзко клацающий отравленными ротовыми придатками ядовитый плотоядный паук с пятью мохнатыми и склизкими лапками.
— Стой! — они с Нарциссой, не скрывая неуклонно нарастающей жутчайшей тревоги в боязливо дрогнувших голосах, автоматически-неосознанно выпалили это синхронно. Вот только накрепко ухватившаяся за его запястье мама обращалась непосредственно к нему, а вот он… Уже в следующий миг, когда всецело оцепеневший всем своим естеством от почти первобытного страха Драко запоздало пришел к однозначно-окончательному выводу о том, что отныне и вовеки веков Грейнджер и опасность становятся параллельными прямыми, которым никогда не следует пересекаться, кромешная тьма прохладных летних сумерек полностью проглотила безобразную фланелевую пижаму вместе с ее нерадивой обладательницей.
* * *
Оказавшись вне дома, Гермиона тихо-крадучись миновала крыльцо и быстро шмыгнула в редкие заросли ближайшего кустарника, чтобы с полностью мобилизованной гриффиндорской боевой готовностью прислушаться к пугающей и в то же время призывно манящей темноте совершенно беззвездной ночи. На улице слышимость многократно усилилась, и то, что она поначалу приняла за безотрадный тоскливый плач угодившего в ужасную переделку человека, оказалось завывающе-ноющим собачьим лаем. Громкие непристойные шуточки и вульгарный пьяный гогот явно как следует покутившей компании свидетельствовали о том, что где-то совсем неподалеку с бессовестно-жестоким садизмом мучают бедное беззащитное животное, которое не может дать никакой сдачи своим бесстыжим обидчикам. Было очень-очень темно, и глаза Гермионы, только что выскочившей с залитой светом кухни, еще не успели привыкнуть к этому не по-летнему густому мраку, поэтому она приготовилась к тому, чтобы больше полагаться на обостренно-напряженный слух, нежели на еще не сфокусировавшееся зрение, но это и не понадобилось. Один из мутно-тусклых фонарей, с грехом пополам кое-как освещающих небольшое уличное пространство прямо под собой, выхватывал из черного ночного покрова отталкивающе-гнусную, омерзительно-скверную и тошнотворно-гадкую картину, от которой у безмолвно ахнувшей гриффиндорки резко поубавилось веры в человечество.