В прошлый четверг я сказала Гарри, что у меня все хорошо, и что теперь мы будем созваниваться только по вечерам, а потом повесила трубку… Наверное, у него была не самая спокойная неделя.
Гермиона влетела в будку, резко поскользнувшись на мокром из-за протекающей крыши полу, но в последний момент ухватилась за знакомый телефон и благодаря крайне малограциозному пируэту сумела восстановить пошатнувшееся равновесие. Пока пошарпанная трубка срывалась с рычага, а отчего-то вдруг снова похолодевшие пальцы неуклюже запихивали в автомат заранее приготовленные-как-раз-на-такой-вот-случай жетоны и готовились со всей доступной им стремительностью исполнить простую комбинацию цифронажатий, гриффиндорка размышляла над тем, как будет объясняться с лучшим другом. Не могла же она сказать ему… правду. Которую в последнее время говорила все реже и реже. Нет, Гермиона не могла честно, открыто и откровенно поведать ему о том, что все еще опасается возможных последствий после недавнего ночного рандеву с Грэгом и Вилли (похоже, они вообще уехали отсюда на неопределенный срок, но это вовсе не исключало возможности их возвращения), из-за которого она и перестала выходить на улицу в привычно-гордом одиночестве. Вернее, потому что никак не желающий успокаиваться слизеринец с пеной у рта доказывал матери, насколько те двое, разгуливающие где-то совсем-совсем рядом, велико-ужасно-опасны для БЕЗЗАЩИТНОЙ нее, и, надо сказать, весьма преуспел в этом. После очередного сыновьего надрывно-истеричного сеанса мозгополоскания мягко-настойчивая Нарцисса, хоть и не с первого раза, но все-таки уговорила ее чуть ли не клятвенно пообещать покидать пределы дома «только под покровом темноты», «только заблаговременно предупредив меня (то бишь миссис М, разумеется)» и «только вместе с Драко». Первые два условия, чего уж скрывать, выполнялись не всегда, а вот третье — строго-неукоснительно.
— Гермиона! Это ты, Гермиона?!! — Гарри снял, вернее, схватил трубку после первого же неполного гудка. Несмотря на то, что она позвонила несколько раньше новоусловленного времени. Судя по его тяжелому и учащенному дыханию, у него с плеч только что свалился Эверест, не иначе. Должно быть, дела обстояли даже хуже, чем она предполагала, хотя даже само по себе занятие… Пред-по-ла-гать, насколько сильно он станет переживать в том или ином случае… А переживать, определенно, было о чем: с ней самой начало твориться что-то очень нехорошее. Вероятно, заразилась от некоторых…— Пожалуйста, скажи мне, что с тобой все…
— Здорово, Поттер! У нее все чудненько! — с раннего детства знакомый сардонически-едкий и иронично-колкий голос, который Гермионе вроде бы в последний раз доводилось слышать аккурат на шестом курсе, вдруг раздался над самым ее ухом. Через считанные доли секунды до нее неожиданно-резко дошло, что она больше не прижимает к нему заветно-сокровенную трубку. Потому что та без какого бы то ни было сопротивления перекочевала к Малфою, который, оказывается, тоже решил почтить эту сверхпопулярную телефонную будку, установленную почти в самом центре их маленького британского поселка своим королевским присутствием. — Как сам-то? Очки не натирают?
— Что ты творишь, дурак?! — ее голосовые связки будто бы только что залили свежим быстрозастывающим цементом, поэтому вместо того, чтобы предельно-возмущенно проорать это прямо в его небритый подбородок (который, кстати, завис в паре сантиметров от ее носа), Гермиона могла лишь сдавленно-глухо верещать, будучи полностью готовой в любой момент перейти на ушераздирающий ультразвуковой писк. Малфой-Гарри-телефон. Малфой-Гарри-телефон. Малфой-Гарри-телефон. Будто бы они трое только что решили с ветерком прокатиться на неистово-бешено вращающейся карусели безумия, только вместо нее у них была эта треклятая будка! — Немедленно отдай мне трубку и выйди отсюда!
— Не жадничай, Грейнджер! Я тоже хочу погреться в лучах славы Избранного хотя бы через маггловский телефон! — то, что Малфой прямо-таки упивается-наслаждается сложившейся ситуацией, было видно невооруженным глазом. Во всяком случае, его искрящееся самоупоенным блаженством лицо выглядело так, будто бы на него только что случайно пролили манну небесную. И в чем же была причина столь откровенного ликования? В том, что он явно шокировал Гарри или основательно досадил ей? Или в том, что она практически в беспамятстве назвала его дураком, в точности так, как вполне могла бы пожурить любого из своих любимых мальчишек?.. — Чего там притих, святоша? Где твои манеры?