— Уйди, Малфой! Пошел вон! Прочь-прочь-прочь!!! — уже третья по счету отчаянно-безнадежная попытка перехватить у него трубку закончилась полным провалом, поэтому от осознания собственного бессилия почти полностью утратившая контроль над эмоциями Гермиона принялась часто-часто колошматить его неплотно сжатыми кулаками… Везде. По широкой груди, по вздрагивающим от едва сдерживаемого смеха плечам, по крепко удерживающим трубку рукам, даже, кажется, по странно-розовеющим щекам, куда она почти осознанно заехала пару раз, но ничего не помогало. — Клянусь, я прибью тебя, когда мы вернемся домой!!!
— Ути-пути, какие мы сердитые! Я уже боюсь! — очевидно, что все ее беспомощно-жалкие попытки завладеть телефоном раздора казались ему курьезно-смехотворными и уморительно-комичными. Гриффиндорка могла поклясться, что на серых глазах цвета мутно-талого льда даже проступили крошечные слезинки не наигранного-растроганного умиления, когда он вытянул ладонь с трубкой высоко вверх, а она, неосознанно-осознавая, что ни за что не дотянется до нее даже на цыпочках, принялась инстинктивно подпрыгивать, силясь добраться до желаемого… — Спаси меня, Поттер, спас-и-и-и!
— Малфой, перестань!.. — по-прежнему высокий голос Гермионы дрожал-дребезжал так, будто бы она вот-вот собирается от души разреветься, как самая обыкновенная разобиженная девчонка. Но это, разумеется, не имело ничего общего с действительностью. Плакать из-за Малфоя? Еще чего… Она даже из-за родителей ни разу не плакала за всю войну, а тут… Просто стало чертовски-ужасно стыдно перед Гарри. За то, что он, наверняка до сих пор оставаясь на проводе, вынужден слушать всю эту их телефонно-будочную возню из-за… Действительно, из-за чего? Из-за того, что у одного полоумно-неуравновешенного слизеринца детство в одном месте заиграло? — Зачем ты делаешь это?!
Малфой, по-видимому, собирался, ответить что-то сатирически-насмешливое, но внезапно осекся. Словно в голливудском слоу-мо она пронаблюдала за тем, как его сияюще-зловредная ухмылочка медленно сползает с лица, оставляя после себя лишь слегка приоткрытые алеющие полные губы. С видом фанатично-одержимого археолога, не прекращающего свои многолетние поиски и только что внезапно обнаружившего потаенный вход в затерянную в бескрайних пустынных песках египетскую гробницу, он вдруг воззрился на ее рот. Казалось, что этот его сосредоточенно-цепкий взгляд, в мгновение ока сделавшийся вымученно-утомленным и иступлено-болезненным, прочно приклеился к ее трепещущим от страха-удивления-недоумения губам, и она почти ощутила тяжелую, мокрую и липкую вязкость в его сбившемся влажном дыхании, когда Малфой слегка прикрыл свои подрагивающие веки и с мягкой плавностью потянулся к ней.
— Гермиона, ты все еще здесь?!!
Не знаю. Наверное. Может быть. Но я все еще с тобой, Гарри.
Прежде чем Малфой выронил критически-обеспокоенно голосящую трубку и вытаращил на нее свои вновь распахнувшиеся во всю ширь смущенно-озадаченно-изумленные глаза, она без всякого предупреждения как следует боднула его лбом и вроде бы угодила прямиком в колючую напряженную челюсть. Пока застигнутый врасплох слизеринец еще не успел понять, что к чему, радикально-настроенная гриффиндорка решила не терять времени даром: она со всей имеющейся в ее распоряжении скромной физической силой уперлась о прозрачные стенки будки обеими руками и уже без всяких церемоний попыталась вытолкать его оттуда мокрым сапогом, попутно развозя подошвенную грязь по складкам только что выстиранной черной толстовки.
— Гарри, я здесь! ВСЕ НОРМАЛЬНО! Малфой просто… — вместо того, чтобы, Мерлин-помилуй, наконец-то освободить помещение, он просто подхватил девичью ногу в воздухе и, удерживая ее на весу под колено, впечатал собой в стеклянную перегородку с такой неслыханно-устрашающей силой, что та громко затрещала, заходила ходуном и лишь каким-то чудом не разбилась вдребезги. Между тем неотвратимо-роковое столкновение двух разгоряченных тел заставило ее непроизвольно выкашлять остатки кислорода из мгновенно спазмировавшихся легких, а затем сделать один судорожно-глубокий вдох чуть ли не до полного разрыва вздыбившейся грудной клетки. Слизеринец благоухал улично-дождливой сыростью, клубничным джемом, который уплетал на полдник вместе с блинами, непонятно откуда взявшимся мужским одеколоном и, конечно же, самим собой, причем последний запах с легкостью перебивал смешанную какофонию всех вышеперечисленных ароматов. — …взбесился. Опять.