Предположим, что боль и счастье являют собой две крайности одной и той же сущности. Исходя из этого… Если я боль, то Поттер — ?..
Счастье. Это странно-глупо звучащее и совершенно непонятно что означающее слово было таким незнакомым для Малфоя. Как-то раз ему чисто случайно довелось услышать краем уха, что счастье — для каждого свое. Эта откровенная соплежуйская х_йня, не удостоившаяся даже саркастически-презрительного хмыка с его стороны, по каким-то неведомым причинам затерялась в запутанных лабиринтах его идеально-безупречной памяти, и спустя долгие годы вдруг заставила Драко задуматься над тем, был ли он сам хоть когда-нибудь счастлив. Безвыходно-тупиковый вопрос, на который у него не было никакого ответа, ибо ему приходилось поддерживать излишне-близкое знакомство исключительно с болью. На самом деле он был ее средоточием, эпицентром, самой сердцевиной, точно так же, как Грейнджер была кишащим рассадником абсолютно всего того дерьма, которое с ним творилось. Только перманентно ощущая тупую-ноющую и лишь изредка колюще-режущую боль от зияющей где-то глубоко под ребрами одинокой пустоты, Малфой чувствовал себя по-настоящему живым. Если она хоть на минуту ослабевала или вовсе куда-то пропадала ненароком, Драко панически-лихорадочно стремился возвратить ее назад любыми возможно-невозможными способами, чтобы ее священно хранимое место ни в коем случае не заняли какие-то другие чувства, помимо с особой тщательностью одобренно-отобранных. Ненависть. Отвращение. Гнев. Презрение. Гордыня. Как же так случилось, что в его неразлучную, незыблемую, непреложную пятерку, которой с детства хватало с лихвой, неуследимо-незаметно затесалось что-то еще?..
Да нах_й мне это не сдалось, верните все, как было!!!
Счастье, значит, да?.. Что могло его подарить? Материнская любовь? Он обзавелся ей еще до своего рождения. Безбедная жизнь в нескончаемой роскоши? Ее было слишком много, и оттого она вскоре приелась и обесценилась. Первые полеты на метле? Недолговечная эйфория искренних детских радостей очень быстро позабылась. На самом деле у Драко не было ничего, кроме дорогих побрякушек и дешевых потаскушек, безмозглых телохранителей и их заискивающе-стадного поклонения, а еще извечно-исконно-неизменно разочарованного отца, тогда как у Поттера… У него всегда была Грейнджер. Смотрящая на него, как на светоч. Готовая без колебаний сигануть вместе с ним и в огонь, и в воду. Всепрощающая и заботящаяся о нем, словно вторая мать, не требующая ничего взамен. И в снег, и в дождь таскающаяся на ни разу не интересные ей матчи и орущая его имя до хрипоты, пока этот заклейменный неисчерпаемой удачей очкастый мудозвон не поймает гребаный снитч, тогда как Малфою оставалось довольствоваться лишь размытыми отблесками мельтешащей вдали желтой крылатой капли и свистящим в ушах холодным ветром с захваченными обрывочными отголосками шинкующей его замирающее сердце на тонкие окровавленные ломтики грейнджерской кричалки… Ну, как же тут не стать Избранным? При прочих равных и Драко бы стал… Наверное. Может быть.
От души благодарствую, Поттер! За то, что ты, долбо_б сказочный, сам же ее и профукал. Я не повторю твоих ошибок.
В какой-то момент весь искалеченно-изуродованный мир Драко вдруг стремительно скомкался, измялся и съежился до настолько ничтожно-малых масштабов, что смог уместиться в одном человеке. Видимо, этого болезненно-худого и угловато-плоского женского тела было вполне достаточно для того, чтобы целиком и полностью, без остатка вместить в себя его Вселенную со всеми ее планетами, звездами, спутниками, кометами, астероидами и даже постоянно увеличивающимися в массо-объемах черными дырами. Малфой настороженно ожидал, что в один далеко не самый прекрасный момент ни о чем не подозревающую Грейнджер попросту разорвет к е_еням без всякого предупреждения, и в итоге ему достанутся только рваные мясные ошметки ее хрупко-тонких костей, неразвито-слабых мышц, нежно-бархатистой кожи, блестящих вьющихся волос и всего того, что когда-то было ею. Но этого почему-то не происходило. Она преспокойно продолжала свое тоже-не-слишком-то-счастливое существование, не имея ни малейшего понятия о том, что поселилось в ней. Там, где-то глубоко-глубоко внутри скрывалось-пряталось-таилось когда-то очень давно утраченное счастье Драко. Он, признаться, совсем не искал его, но все-таки нашел. Приближаясь к Грейнджер, Малфой с неизменным постоянством ощущал его маняще-зовущее присутствие. Стоило словить очередной «счастливый приход», и ему взаправду начинало казаться, что он может дотянуться до него своими руками. Правда, для того чтобы извлечь это всецело-безраздельно принадлежащее лишь ему одному и спешно скользящее по тонюсеньким полупрозрачным грязным венам нечто, пришлось бы вскрыть их подручными средствами...