— О чем это в-вы? — негромко-кротко поинтересовалась заметно стушевавшаяся девчонка, неосознанно опуская-сутуля свои воробьиные плечи и даже, кажется, становясь ниже ростом. Пламенно горящие темно-карие очи, до этого момента ярко озаряющие всю комнату искрометными лучами псевдо-правильно-праведного негодования, молниеносно угасли и уставились куда-то вверх и вбок. О, Грейнджер, разумеется, знала, что Нарцисса тоже знает… но, по всей видимости, с искренне-детской наивностью полагала, что эта застарелая затянувшаяся рана больше никогда не раскроется и уж, тем более, не могла предположить, что разрастется она до таких необъятно-великих кровоточащих масштабов.
Наверное, сам он вряд ли признается. Скажу за него. И за себя.
— Я хочу поговорить с тобой прежде всего как мать! Каким бы ни был Драко, он — мой сын, ради которого я пойду на все, и когда-нибудь в будущем, когда ты тоже станешь матерью и полюбишь собственное дитя больше жизни, ты меня поймешь… — миссис Малфой двигалась по направлению к Гермионе совсем не по-аристократически изящными, а быстрыми и широкими шагами. Она могла предпринимать какие угодно попытки к очередному-внеочередному бегству: хоть вверх по лестнице на второй этаж, хоть вниз — в подвал, хоть снова выпрыгнуть в окно… У Нарциссы в левом рукаве временно покоилась принадлежащая ныне в неотвратимо-благоговейном ужасе трепещущей перед ней девчонке виноградная лоза, закатившаяся далеко под кровать и кое-как добытая оттуда на карачках, и, видит Мерлин, в прошлом величественно-гордая чистокровная колдунья была готова применить магию для того, чтобы ее выслушали от начала и до конца… — Мне все равно, что будет со мной, я больше не страшусь смерти и могу оставаться тут до конца своих дней, но Драко… Прошу тебя, не оставляй его! Возьми с собой обратно к волшебникам! Здесь у него нет шансов, но там… Ты сможешь позаботиться о нем. Попроси Макгонагалл, она к тебе прислуш…
— Может, еще и непреложный обет дать?! Чтобы сразу наверняка?! Я вам не фея-крестная! — нервно-сглатывающая гриффиндорка все еще пыталась оборонительно ершиться, не замечая, что очевидно смягчается и инстинктивно отступает назад по мере опасно-стремительного приближения Нарциссы. Великомудро-глубокомысленная и наблюдательно-внимательная высокородная ведьма была в курсе того, что случилось с грязнокровыми родителями девочки, а потому сразу распознала эту ее крошечно-малюсенькую «материнскую» слабинку и эффективно-умело надавливала на нее тогда, когда это было необходимо, без всякого зазрения давно уснувшей совести. Миссис Малфой была, неважно чьей, но все же матерью, в этом отношении целиком и полностью равной той же пресловутой Молли, и отказать ей Грейнджер, в точности, как и домашней клуше Уизли, при всем своем отчаянно-неуемном желании, никак не могла, так как попросту еще не научилась… — Мне казалось, что я уже сделала достаточно, но вам все мало! С чего это мне тащить за собой такую обузу? Почему вы вообще решили, что я вам еще чем-то обязана?!
Нарцисса купилась… Прямо так сразу… Кто бы мог подумать… Когда все это закончится, выпишу самой себе почетную грамоту за выдающийся артистизм, но…
— Потому, что Драко предупредил тебя на чемпионате!
Потому, что не выдал вас троих Темному Лорду!
Потому, что спас вашего Поттера!
Ах, зачем же он это сделал? А я тебе сейчас расскажу!..
…теперь-то что?.. Никаких дальнейших инструкций профессор не предоставила…
— Не надо! Не делайте этого! Замолчите! — сдавленно-приглушенно вскрикнула пошатнувшаяся Гермиона, только что физически прочувствовавшая, как разогрето-кипящая грязная кровь обильными густыми толчками лихорадочно приливает к воспаленно-агонирующему мозгу, который выуживал из самых дальних-затерянных-потаенных и покрытых толстым слоем некротической нейронной пыли уголков медленно угасающего сознания то, что в течение многих прожитых лет старательно-тщательно блокировалось и выметалось оттуда самой поганой метлой, дабы эти ярко-четкие мыслеобразы далекого и близкого прошлого, не дай Мерлин, вдруг нечаянно-невзначай не сложились бы в обширно-цельную картину, вот только вместо кистей, холста и красок…