В то время не многие знали об этом, но, кроме Рентерии, у федерального прокурора была еще одна козырная карта — Генри Уоллес, партнер Джимми Чагры. Он был задержан сначала в Новом Орлеане, а затем в Денвере. Теперь, когда Управление по борьбе с наркотиками поддало жару, Уоллес запел как соловей. Каких-либо доказательств преступной деятельности Ли Чагры у него не было, но он подтвердил, что тот учреждал фиктивные компании для "отмывания" денег. Вместе с тем Уоллес согласился назвать главарем банды Джимми Чагру. План Бойда состоял в том, чтобы привлечь к ответственности Джимми, предъявив ему целый ряд обвинений, а затем ждать, пока тот не "расколется". Бойд верил, что так или иначе через Джимми он доберется и до Ли.
Трудно сказать, знал ли все это Ли, но о масштабах надвигавшейся катастрофы он догадывался. В течение 1978 года охватившая его паранойя стала усиливаться. Он все время говорил теперь, что его хотят убить. Даже любимая его шутка о том, что он возбудил дело против правительства Соединенных Штатов, звучала теперь как-то жалко. Кларк Хьюз нашел где-то плакат, на котором изображалась мышь, передразнивавшая пикировавшего на нее орла. Внизу стояла подпись: "Последний акт великого неповиновения". Сэнди Мессер, секретарша Ли, вставила плакат в рамку и повесила на стену. Кларк под изображением орла написал: "Вуд", а под изображением мыши — "Чагра". Когда Ли увидел плакат, он сказал. "Нет, не так. Вы все перепутали. Орел — это я!" Но Сэнди видела, что в глазах у него стояли слезы.
Единственным признаком того, что Ли ожидал перемен к лучшему, была его активная деятельность по перестройке дома на Миза-стрит, где должна была разместиться его новая контора. Дом находился на самом краю центральной части города, между шоссе № 10 и собором св. Патрика, где в свое время все мальчики из семьи Чагры пели в хоре. Пока дом перестраивался, Ли разместил свой офис в одном из зданий на Монтана-стрит, которое принадлежало его другу и коллеге Мики Эсперу — родственнику Джо-Энни. Именно тогда Ли и познакомился с Лу Эспером, горе-дядюшкой Мики. Это был жалкий сириец с бледным крысиным лицом, который большую часть из прожитых им пятидесяти лет пропел в разных тюрьмах. Дядюшка Лу, лишь недавно освобожденный условно после отсидки в калифорнийской тюрьме, пристрастился к наркотикам, а деньги для этого добывал с помощью небольшой воровской шайки, состоявшей в основном из молодых чернокожих солдат из Форт-Блисса: они промышляли мелкими квартирными кражами и ограблениями. Лу Эспер любил приторговывать "спидом" и большую часть времени проводил в компании проституток и игроков в небольшой квартире, которую снимал рядом с новым офисом Ли. Узнав, что тот употребляет кокаин, Эспер нашел хорошего поставщика и стал доставлять ему "пудру" лично. Несколько раз он видел, как Ли вынимал из сапога деньги, когда нужно было платить наличными. Иногда он вертелся поблизости, когда Ли отсчитывал довольно крупные суммы и отдавал их всевозможным сборщикам. Никто из друзей Ли, и прежде всего его жена Джо-Энни, не понимал, что заставляло Ли водить дружбу с этим подонком. Но в этом был весь Ли.
Почти ежедневно звонил низ своего нового дома в Лас-Вегас Джимми. Всех в семье очень волновало душевное состояние Ли. Теперь он часто плакал, особенно когда вспоминал о Джимми. Это он покрыл часть огромных расходов, связанных с постройкой нового офиса для Ли, хотя сам он это и не афишировал. Джимми также помогал Ли выплачивать его полумиллионный проигрыш в Лас-Вегасе. В типичном для их отношений стиле Джимми решил еще больше помочь старшему брату. Он как-то заехал к управляющим казино "Сизарс-палас" и предупредил, что, если в их заведении когда-нибудь появится Ли, они должны принимать его как почетного гостя. Иначе им не поздоровится. Но это оказалось для Ли последним унижением. Теперь он уже никогда не поедет в Лас-Вегас. Джимми все испортил. Ли всегда страдал, даже не пытаясь скрыть этого, когда Джимми везло, а ему — нет. Но на этот раз все было еще хуже: раньше он никогда не плакал. Сэнди и Другие родственники начали понимать, что причина была сугубо личной. Казалось, Ли горюет по поводу собственной надвигавшейся смерти. Сестра Пэтси вспоминала: "Когда я видела его таким, мне становилось страшно. Ведь Ли всегда был нашей опорой".