— Ты ведёшь себя, как мудак. Я не хочу слушать это.
Она дёргает дверь, но я подставляю ногу. Отойдя от стены, хватаюсь за край двери.
— Но ты сделаешь это.
Она не может одолеть меня и знает это, поэтому широко распахивает дверь.
— Почему ты здесь, Коннер?
— У тебя ребёнок.
— Да, — она поджимает губы.
— Когда? Когда она родилась?
Софи делает глубокий вдох и прижимает руки к животу. Они трясутся, даже когда она смыкает пальцы в замок, пытаясь спрятать это. Я вижу эту чёртову дрожь.
Она что-то шепчет, но я слишком озабочен её руками, чтобы услышать.
— Что?
— В августе два года назад, — повторяет она, продолжая шептать.
Август. Два года назад.
— Какого? Какого чёртового августа, Софи? — мой живот сжимается, когда наши глаза встречаются.
— Пятнадцатого августа, — она запинается на «пятнадцатого».
Спустя почти семь месяцев с того дня, когда она покинула меня и остальную часть Шелтон Бэй.
Адреналин разносится по моему телу, пока я смотрю на неё. На застывшие в глазах слёзы, на дрожь её губ и комок в горле, когда она тяжело сглатывает.
Это ничем не отличается от жжения в моей груди и того, как сжимается желудок.
— Она моя?
Она вздрагивает, и слезинка скатывается по её лицу.
— Софи. Она. Моя!? — кричу я, опираясь на дверной проём позади себя.
Она колеблется, но, когда я уже начинаю задумываться о том, чтобы прижать её к стене и заставить ответить, она кивает. Всего лишь движение, но его достаточно для ответа.
Хотя, нет. Чертовски недостаточно.
— Да или нет, Софи. Это не так сложно.
— Да, — пищит она, — Мила твоя.
Я делаю глубокий вдох и качаю головой. Оттолкнувшись от двери и шагнув назад, я начинаю:
— Ты… — сглатываю комок в горле, — я не могу, чёрт побери, даже смотреть на тебя сейчас.
Её плач преследует меня, когда я ухожу, и первый раз в жизни, я не виноват. Я не сделал ничего, что могло её ранить.
Она забрала часть меня. Мою дочь, человека, которого я помог создать, человека, являющегося буквально частью моего сердца. Она забрала улыбки, воспоминания и смех. Она забрала жизнь. Она забрала кого-то моего. Без слов или даже намёка. Она украла её у меня.
— Чёрт! — кричу я в ночь, прислонившись к крыльцу. Я едва помню, как возвращался сквозь лес.
— Что? — Тэйт выходит через заднюю дверь, а за ним Эйден, Кай и Лейла.
— Коннер? Что не так? — моя младшая сестрёнка выходит вперёд.
— Она забрала её. Она забеременела и забрала мою дочь, — я бью по перилам.
Мне нужен выход из этого. Дерьмо. Я могу почувствовать, как гнев горит в моих венах, отчаянно пытаясь выйти. Я никогда не чувствовал гнев или боль, или предательство, которое жалило бы настолько остро.
Девушка, которую я так сильно любил и которой хотел дать всё, что она захочет, так чертовски впечатляюще разбила моё сердце.
— Дерьмо.
— Моя! И она забрала её! — мой голос надламывается, а я цепляюсь за почтовый ящик до боли в мышцах.
Гнев стекает по моим щекам горячими слезами, потому что я недостаточно горд для этого. Недостаточно горд, чтобы не позволить своей семье увидеть эту боль.
Два с половиной года. Я даже не мог догадываться, что потерял из-за неё.
Лейла обнимает меня и прижимается щекой к моей спине. Я поворачиваюсь и сжимаю её в объятиях. Она гладила меня по спине, позволяя плакать на своём плече.
Я был прав.
Софи незабываемая.
***
Моё зрение затуманивается. Голова пульсирует от эмоций и похмелья, и я тру виски в тщетной попытке ослабить её. Эйден заходит ко мне в комнату со стаканом холодной воды и таблетками тайленола, и я беру их, закидывая в рот перед тем, как выпить целый стакан.
— Спасибо, — хрипло произношу я.
— Нет проблем. Мама хочет знать, как ты, но я не хочу доводить тебя расспросами, — бормочет он.
Я громко смеюсь и откидываюсь на изголовье кровати.
— Что, чёрт возьми, мне делать, Эйден? Прошло два с половиной года, и она появляется в городе с моим ребёнком. Она думала, что я не узнаю?
— Она надеялась, что ты не узнаешь? — мягко произносит Лейла из дверного проёма.
— Ты знала? — огрызается Эйден, — клянусь богом, Лей…
— Нет, — кричит она в отчаянии, — я не знала! Я догадывалась, но она не хотела подтверждать это.
— Дерьмо, — я запускаю пальцы в волосы, — мы больше не дети. Почему она просто не призналась?
— Прошло всего три дня, — рассуждает она, — я уверена, что она бы рассказала со временем.