Пальцы ног ощущают мягкий горячий песок.
Я останавливаюсь на краю пляжа, уставившись на Коннера. Он стоит ко мне спиной и смотрит на воду, спрятав руки в карманы шорт. Его плечи поднимаются и опускаются с каждым вдохом, а голова опущена.
Всё ещё ничего. Ни взгляда. Ни признания. Ни слова.
Но я хочу всего этого. Хочу воплей, визгов и криков. Хочу, чтобы он сказал, что ненавидит меня и больше никогда не хочет видеть. Хочу, чтобы он разорвал меня на куски и искалечил мою душу так же, как и я его.
Я хочу, чтобы он разбил моё чёртово сердце.
— Говори! — кричу ему в спину. — Ты затащил меня сюда, так хотя бы скажи, что у тебя на уме!
Его плечи напрягаются, но он не отвечает.
Разгорячившись, я хватаю его за руку. Кончики пальцев чувствуют, как его бицепс напрягся под моим прикосновением. Я толкаю его.
— Чёрт, Коннер! Скажи мне! Я знаю, что ты этого хочешь. И я однозначно заслуживаю это!
Он слегка поворачивается ко мне и обхватывает руками моё лицо, опуская губы на мои.
Его поцелуй жёсткий и яростный, грубые движения его рта напротив моего почти наказывают. Он запускает пальцы мне в волосы, удерживая меня. Я сжимаю в кулаке его рубашку, принимая внезапное нападение со слезами в глазах.
Потому что это ранит. Потому что это маленькая часть прошлого, воспоминание, которое стало реальностью. Потому что сквозь боль я всё чувствую. Я хотела этого с самого отъезда.
— Я действительно ненавижу тебя, знаешь? — говорит он, его короткие резкие вздохи обдают теплом мои губы. — Я чертовски ненавижу тебя за то, что ты держала её вдали от меня.
— Ты и должен. Я хочу, чтобы так и было.
— Почему, Соф? Почему ты держала её в секрете от меня? Она моя дочь! Чёрт! — он отпускает меня и запускает руки в волосы, его сердитые глаза горят болью, обвиняющей меня.
Заслуженно.
Я зажмуриваюсь. Мою грудь так сдавливает, что я едва могу дышать.
— Давай, Софи! Ты умоляла меня говорить. Ты хотела, чтобы я говорил, теперь твоя очередь. Только у тебя есть ответы на все мои вопросы, так что говори, чёрт побери!
— Я не хотела, чтобы она разрушила группу.
— Что? — он замирает.
— Вы, парни, были так близки, так близки к разрыву, и ты бы сделал это. Ты бы бросил группу, а я не могла рассказать тебе, — я обхватываю себя за талию, когда меня окатывает тошнота, — я не могла подтолкнуть тебя к этому, Кон. Это то, чего ты всегда хотел.
— Но ты не думаешь, что дочь я хотел бы больше? — кричит он. — Ты не думаешь, что она значила бы больше, чем группа?
— Вот поэтому я и не сказала! Я знала, что ты сдашься! Знала, что ты бросишь всё, о чём мечтал, а я не хотела, чтобы ты так поступал. Я не могла заставить тебя сделать это.
Он встречается со мной взглядом, в котором плещется такая напряжённость, что я делаю шаг назад.
— А что, если ты была моей мечтой, Соф? Что, если я был готов сделать всё, о чём ты попросишь?
— Но ты не должен! Ты бы бросил всё ради неё.
— Я сделал бы всё, о чём бы ты ни попросила, даже если бы это означало проводить время вдали от тебя и Милы. Я бы сделал всё, чтобы обеспечить вам с ней лучшую жизнь.
Я качаю головой.
— Ты не веришь мне? Ты не думаешь, что я был так чертовски сильно влюблён в тебя, что ты могла бы с лёгкостью обвести меня вокруг своего маленького пальчика?
Был.
Был.
Был…
— Это не важно! — я взмахиваю руками, сопротивляясь подступившим к уголкам глаз слезам. — Я приняла решение, думая, что оно было лучшим на тот момент. Стало ли оно ошибкой? Да, чёрт возьми, да, стало. Я должна была рассказать тебе. Ты заслуживал знать о ней с самого начала.
— Чертовски верно, я должен был знать! — он отступает от меня, сжимая кулаки. — Она и моя дочь. Я должен был присутствовать на её днях рождения, в самый первый и каждый последующий проклятый день.
— Ты был! — кричу я, позволяя слезам упасть. Они стекают по щекам, обжигая кожу и затуманивая взор, пока голубая рубашка и коричневые волосы не становятся одним размытым пятном. — Я не рассказывала тебе о ней, но никогда не скрывала тебя от неё. Она всегда знала о тебе. Всегда, Кон!
— Что? — его голос надламывается.
— Каждый концерт, который ты отыграл, — все девяносто шесть — она видела. Я находила записи и показывала ей. Она знает каждую твою песню. Она не засыпает, пока я не включу ей нашу песню: ту, которую ты написал и записал для меня. Это её колыбельная. Каждый раз, когда на телевидении показывают твой клип, она танцует с самой широкой улыбкой на лице, — я тыкаю в него пальцем, — твоя фотография стоит перед её кроватью! Ты первое и последнее, что видит Мила каждый проклятый день! Я убедилась в этом. Я убедилась, чтобы она всегда знала, кто её папочка. Всегда.