Я заворачиваю на подъездную дорожку её дома и снова смотрю на него. Я действительно не могу поверить, что она вернулась и у нас ребёнок.
Может быть, через несколько дней я всё осознаю и прочувствую в полной мере. Но до тех пор...
Вынимаю из багажника барьер и несу его вместе с кроликом подмышкой. Мила всё ещё оглушающе кричит. Зайдя в столовую, я вижу Софи, которая ходит кругами по комнате и успокаивающе покачивает Милу.
Я опускаю барьер и ставлю пакет на стол. Сделав шаг вперёд, забираю Милу из рук Софи и прижимаю к себе. Она кладёт голову мне на плечо и утыкается лицом в шею, продолжая всхлипывать, но уже тише.
Софи встречается со мной взглядом и благодарно улыбается.
— Эй, из-за чего весь этот шум? — тихо спрашиваю я у Милы.
— Папа. Кроля, — она шмыгает носом.
— Хочешь узнать секрет? — я поворачиваю к ней лицо, и она кивает. — У меня есть кроля.
— Кроля? — она поднимает голову.
— Не рассказывай маме, ладно? — я бросаю взгляд на Софи и достаю игрушку из пакета.
Мила улыбается, когда видит его, и, выхватив из рук, прижимает к своей груди. Она снова и снова лепечет «Кроля», радостно повизгивая.
— Хочешь немного поспать? — спрашиваю я. — Ты можешь взять кролю с собой.
Мила кивает и снова прижимается ко мне, так сильно, что мне не хочется её отпускать. Я хочу держать и обнимать её, пока она не уснёт. Но не могу, поэтому разворачиваюсь и несу её наверх. Софи следует за мной, и я проглатываю язвительный комментарий из-за того, что не знаю, как укладывать её спать.
— Одеяло, — шепчет Софи, — потом CD-плеер.
Я укладываю Милу, задвигаю шторы и включаю CD-плеер. Нажимаю «Play» и останавливаюсь, потому что она не лежит.
Нежный звук акустических нот наполняет воздух, и я узнаю их, потому что это песня Софи. Она написана для неё, с ней, а потом я спел ей. Я договорился со студией о записи, поэтому у Софи была копия.
Честно говоря, я никогда не представлял, что она будет служить колыбельной.
Я не доверяю себе, поэтому, сглотнув, закрываю дверь, чтобы не смотреть на неё и Милу.
В тот момент я жалею, что вернулся, а не остался в ЛА. Не хочу знать об этом, но не из-за Милы, а потому что не хочу желать Софи.
Именно так. Я не хочу желать её, но у меня не получается, и есть только один способ остановить это.
Я кладу детский барьер на пол и начинаю распаковывать его. Слишком грубо разрываю ленту и коробку, отбрасывая упаковку в сторону.
— Ты не должен был делать это.
— Я сделал, — я едва взглянул на неё.
Мои слова короткие и резкие, и я знаю, что ей тяжело их слышать, поэтому она не отвечает.
— Инструменты?
— В сарае, — спокойно отвечает она.
Я направляюсь в сарай её отца и беру его инструменты. Когда возвращаюсь в столовую, Софи уже ушла, и я рад этому. Мысль о том, что она могла остаться и наблюдать за мной, сводит меня с ума.
Я беру барьер и прикрепляю его к нижней ступени. Спустя двадцать минут делаю шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой.
Неплохо для парня, который обычно только бездельничает с гитарами и микрофонами.
Запихиваю всю упаковку назад в коробку и отношу наружу к мусорным бакам. Закрыв крышку, прислоняюсь на минуту к стене, просто дыша.
Дыша, потому что я не могу делать это, когда она рядом.
Я чувствую себя виноватым за то, что вёл себя дерьмово, но у меня нет причин быть милым с ней даже секунду. Вот что значит быть человеком, который всегда добр к девушке. Даже если подобное поведение оправдано виной, оно всегда пробирается внутрь, готовое разорвать вас на части.
Иронично, учитывая то, как она разорвала на части меня.
Я прокрадываюсь обратно в дом и беру её телефон.
— Что ты делаешь? — спрашивает она.
Я набираю свой номер, и когда мой телефон начинает звонить в кармане, прекращаю вызов и бросаю телефон на диван рядом с ней.
— Когда она проснётся, позвони мне. Ты привезёшь её ко мне домой сегодня.
— Я привезу, ха? — она выпрямляется.
Я киваю и смотрю вниз, пригвождая её своим взглядом к месту.
— Да, принцесса, ты привезёшь. Поэтому убедись, что у неё есть всё, что нужно. Она встретится со своей семьёй.
***
— Ты забыл, как отвечать на звонки, мудак? — кричит Тэйт, когда я захожу в дом.
— Что я теперь сделал? — смотрю на братьев и раскидываю в стороны руки.
— Это! — он пихает мне в лицо свой телефон.
Это фотография, на которой я кладу детский барьер в машину возле магазина.
— Теперь все узнают, что у тебя есть грёбаный ребёнок.
— Она не «грёбаный ребёнок», она моя дочь, поэтому начни называть её так, иначе я откручу тебе яйца. И это, — я указываю на телефон, — ничего не значит.