– Вы с ним похожи. – начал мужчина. – В тот раз, когда я тебя впервые увидел, то подумал, что это Иван.
Серафим сидел на соседней кровати и разгружал сумки, в одной из них он заметил детали, из которых спецназовец стал собирать пистолет.
Вик лежал в этот момент на соседней кровати, плечо ныло от боли, а голова также болела, вместе с ухом. На нём давно не было столько ран и столько повязок. Он едва мог шевелить шеей из-за бинтов.
– Неудивительно.
– Да, вы с ним как две капли воды. Он всегда тоже влипал в неприятности. – Серафим поставил затвор и дёрнул его, проверяя. – Так где он?
Вик не хотел этого говорить. Возможно, Серафим знал и всё понимал, но не решался спросить до последней секунды, что с его братом.
Как объяснил спецназовец, они пообещали друг другу, что если с ними случится что-то серьёзное, что бы не произошло, где бы они ни были, они придут друг за другом, даже в самое пекло ада. Только вот приходить уже не за кем было. Вик предупредил, что ситуация очень серьёзная и ему лучше быть во всеоружии. И судя по его снаряжению, которое тот хорошо запрятал, он подготовился. Но к новости о которой собирался сообщить Вик, никто не может быть готов. Даже он сам.
– Его… больше нет.
Серафим замер. Его лицо посерело и он посмотрел на жетон, который передал ему при их встрече Виктор.
– Как… как это произошло?
Хоть он и старался говорить ровно, но тот слышал как его голос в конце дрогнул.
– Мы были у себя. Брат хотел пережить последние события, что с нами произошли подальше от городской суеты. Когда мы обедали, к нам в дом ворвалось настоящее чудовище. Двухметровый, бледный как смерть с красными глазами, амбал. Он потребовал от брата ответов, меня чуть не застрелил, а его… – по щеке Виктора покатилась одинокая слеза. – Иван был весь в крови, когда это чудище выкинула его на улицу, а потом поднял его, схватила так, чтобы я видел… о боже… это тварь хотела, чтобы я видел, как он выдавливает глаза моему брату.
Вик старался вытереть катящиеся слёзы, но он не мог.
Серафим встал и подойдя к окну смотрел в одну точку. Тёр глаза, как и Иван, стараясь не показывать красные и влажные глаза. Они были с ним друзьями, боевыми братьями. Анохин посмотрел на дюралевый жетон Ивана и спросил:
– Как звали того ублюдка?
Вик шмыгнул носом и ответил:
– Точно не знаю. Вроде бы, Пиковый Туз. Скорее всего прозвище, имя настоящее он не назвал, но я сомневаюсь, что у того гада оно вообще есть.
Серафим сжал жетон и положил к себе в нагрудный карман, после чего повернулся к Вику и подойдя, наклонился и сказал:
– Ты хочешь найти этого ублюдка?
Вик кивнул.
– Тогда мы обязательно его найдём. И убьём. Я обещаю тебе это.
Серафим похлопал парня по плечу и направился в сторону выхода.
– Пока отдыхай, я скоро вернусь мне… мне надо покурить.
Виктор лёг и погрузился глубоко в думы, насчёт всего того, что произошло. Он настолько забылся в своём горе, что почти забыл об окружающем его мире, обо всех остальных… Даже о Ди…
«Точно, Ди!»
Демон стал шариться по карманам, перерыл всю сумку и вещи, несмотря на ноющую боль во всём теле, но так и не нашёл ни свой телефон, ни телефон брата.
«О нет…»
Осознание пришло к нему почти сразу и когда он понял, то ужаснулся.
Домик Виктора и Ивана
После нападения
Туз присел на край кровати и щёлкнул шеей. Он почти не чувствовал боли. Его с раннего детства учили, что боль – ничто. Лишь верность Конгломерату должна быть единственной целью и заботой, ничто более. Его гоняли каждый день, с утра до вечера. Тренировки, драки, сон. Он помнил, как будто это было вчера.
Белая комната, одиноко стоящая серая кровать и ничего лишнего. Ни шкафов, ни тумбочек, ни стола, ни книг. Только самое необходимое. Он даже не помнил ни лица, ни имени той, кого бы мог назвать своей матерью. Учителя были его родителями, они учили, что Конгломерат его Семья и что он умрёт за них, если потребуется. Когда он стал старше, его пичкали различными препаратами. Жгучая боль не отпускала его даже по ночам. Но препараты делали его сильнее. Каждый раз, когда он падал, то поднимался.
Все воспоминания о прошлом превратились для него в кадр меланхоличного фильма, замершего в его истерзанном разуме на двадцать пятом кадре. Иногда бывали те дни, когда он смотрел так, в стену, в пустоту, погружаясь в самые глубины сознания и начинал рефлексировать о прошлом.
Он ничего не знал, ни о любви, ни о доброте, ни о каких-либо чувствах, кроме одного единственного чувства доступного такому монстру как он – преданности. Хотя даже в его воспалённом разуме возникали мысли, что стоит плюнуть на всё, послать всех к чёрту и уйти в неизвестность.