- Я о него руки пачкать не собираюсь, - поднялся, - я спать. Ба, занеси молока перед сном.
- «Ба, занеси молока перед сном» теленку, - процитировал меня Рома, – а как же миндальное молоко, и безглютеновые диеты. Желудок смотри посадишь, – провоцировал дальше.
Игнорируя его, направлялся ко входной двери.
- Еще про Вальпургиеву ночь спроси, - усмехнулся я и ухватился за ручку двери. Ее будто кто-то задергал с обратной стороны, - да прекрати, Костя,– рассердился я и пытался дальше безуспешно открыть дверь.
- Кости здесь нет, - хором сказали они, испуганно глядя на меня. Я опешил, отошел на шаг. И мы отчетливо увидели, как металлическая ручка сама поднялась в исходное положение, ком сжался в горле. Я отбежал к ним.
- Что эттто?
- Заклинило может, - убеждать стала бабушка.
Она подошла, резко дернула и дверь распахнулась.
- Заклинило, бывает, - опустив глаза вошла внутрь, прихватив поднос с чашками.
Я вытянул трясущуюся ладонь и отчетливо помнил сопротивление секундой ранее.
- Неженка, испугался? Поехали, к маменьке довезу, - пытался шутить Рома. Но радость его не разделял ни морально, ни физически. - Испугался привидения?
- Вот если б знал, что это привидение. Не испугался бы. Пугает неизведанное.
- Оооо, приведение, - развел руками Рома. –Аууууууууууу…
И тут же со стороны улицы, позади ворот донесся резвый девичий смех, словно с насмешкой, с издевкой. Мы переглянулись.
Я ни то, чтобы испугался. Но какая-то тревога разрасталась в сердце еще с раннего утра. Но даже маленькая тревога может доставлять огромные волнения.
- Поехали, а то прекрасные радужки твоих поэтичных зеленых глаз от страха почернели. Скоро драматичное сознание исказится. Заедем в клуб,деревенские байки мигом из головы вытряхнут.
- Не ты ли интересовался, Алиса ведьма или нет? А теперь заливаешь мне, что байки.
- Это все Тимур со своими расспросами, – кинул брат взор на мои запястья, рукава рубашки были подвернуты по локти, - часы не забудь, я в машине.
Часыыыы… Кому я отдал часы? Если кому и расскажу, засмеют. Проще признаться самому себе, что просто спьяну потерял. Но я тогда был трезв. Cнова сжались виски. Надо срочно выкинуть тот странный вечер из головы.
Вошел в дом, бабушка гремела на кухне.
- Я поеду.
- В ночь? Не езжайте в ночь, хоть на рассвете.Вздремните, в пять разбужу, – взмолилась она.
- Я с удовольствием, - скинул тапки и направился в сторону спаленки, в которой ночевал, когда оставался на каникулах каждое лето. Снял одежду, нырнул под одеяло и накрылся по самые глаза. Аромат свежевыглаженного постельного белья, просушенного ветром, уже убаюкивал. Только опустил веки, дверь захлопнулась.
- Матвей, ты меня за идиота принимаешь, - ворвался в спальню обутый Рома.
- Куда обутый, да по коврам, - накинулась на него бабушка с кухонным полотенцем.
- Бабушка, мне ехать надо. Вера ждет, на работе аврал.
- Три часа ничего не изменят. Не пущу в такую темень! – сурово повторила она. – Иду ставни закрывать. Нет бы погостить остались, как выросли разлетелись, кто куда.
- Гаденыш, - прошептал обиженно Рома, увидев мою ядовитую ухмылку, ускользающую под одеяло.
- Прости братец, ко сну клонит. Не обессудь.
- Чтобы тебе черти приснились, - захлопнул он дверь, щелкнув выключатель.
Я повернулся лицом к узорчатому ковру, и прижимаясь каждой частицей тела к тяжелому шерстяному одеялу, расслабился, в надежде выспаться.
Ворочался часа три, проснулся от того, что простыня свернулась в канат и впилась в ребро.
- Полыыыынь - трава горькаяяяя, - напевал пронзительный женский голосок. Я словно повторял его во сне, произнося вслух. Пока отголосок не развеялся из сознания, и я не услышал мерный стук по калитке бабушки. Резко сел, осмотрелся в темной комнате. В окно тут же пробился свет с крыльца, наверное, бабушка или Рома отреагировали раньше.
Скинул одеяло, поднялся и направился в прихожую. Открыв входную дверь, понял, что во дворе никого и тут же потух свет. Но стук в калитку ритмично усиливался. Словно вибрации доносились до меня по тропинке ведущей от калитки. Вбежал в прихожую, пощелкал выключатель, но свет не загорелся, лампочка, видимо, перегорела, схватил фонарь, подвешенный на крюк старенького трюмо.