- Ведунья… - оголила зубы, рассмеявшись.
- А? – только челюсть задрожала.
- Ворожея, - оскал ее стал ярче. - Сядь. Уж вечереет, сутки спать нехорошо.
- Пппошла вввон.
Она опустила голову и злобно посмотрела из-под нахмуренных строгих бровей.
Я резко присел, свесив ноги.
- Мне б искупаться, поможешь? Спинку потрешь?
- Потру печенью, твоей, – усмехнулась, в руке у нее была глиняная тарелка. Она зачерпнула содержимое похоже на грибной суп.
- Сегодня я направлюсь в Париж, после твоей стряпни или на Канары?
- Рот открой, - поднесла ложку к лицу.
- В это время есть грибы?
- Для тебя созрели мухоморы…
Видимо, лицо у меня говорило за себя.
- Сморчкиии… - резво протянула она.
Я вынужденно открыл рот. Она скормила мне всю тарелку. И отсела к печи. Выбросив остатки стряпни за дверь, тут же вымыв тарелку с ложкой в небольшом ведре.
Тишина. Какие-то шевеления у дальнего угла и треск дровишек в печи. А она что-то вышивала и напевала.
- Долго ты меня истязать будешь? – спросил я, но она не реагировала. Отложив вышивку, скрестила ладони, опустив голову, что-то шептала себе под нос.
Я уже выучил наизусть каждую щелочку и текстуру древесных стен. Трещинки на полу, облупленность оконных рам, и стиль их создания, они были словно скрученные тоненькие стволы деревьев. Изучил каждый кирпичик на печи. Рисунок ее платья: синие цветочки с белой серединкой, вышивку на платке: узоры похожие на крылья птицы. Запомнил форму и размер ее изящной стопы, столько она маячила перед носом. Изучил посуду на столе, который был пристроен к подоконнику. Птичьи перья в углах избы. Потолок из балок, узор паутины в левом углу отличался от узора в правом. Один был словно закрученный, второй, как зигзагообразный и тут задумался, почему они разные и как...
- Это пауки-кругопряды, или, как в народе говорят, пероногие, - вмешалась она в мои мысли не поворачиваясь.
Я был просто в шоке, c трудом выдохнул:
- А?
- Тоже задумывалась, почему одни плетут так, а другие иначе, все по наитию. У них заложено здесь, - протянула она ладонь к голове, - либо здесь, - приложила к груди. – У них все проще. Они просто выживают. А людишки живут за их счет, за счет других. А собака просто живет на улице... просто живет... живет... выживает... Но как?
- Как ты это творишь? Проникаешь.
- Подумала о тебе, разум отвел в угол к паутине - все просто. Это вы усложнили.
Просидев еще полчаса, она резко повернулась. Я вздрогнул.
- Иди за хворостом, снег будет еще сутки.
- Сама иди.
- Нельзя.
- Бесы уведут?
- Кто страшнее для меня в ночной мгле?
- Дьявол?
- Мы течем в разных с ним параллелях… Я развяжу, – поднялась она и подошла ко мне, схватила за ладони, руки словно прогрелись и путы соскользнули с запястий, присела на корточки,обхватив мягкими ладонями щиколотки и они тут же прогрелись. Она поднялась, сжав веревки в руке, –подумаешь сбежать, кости наружу выведу и выброшу в лесу, на съедение волкам.
- Здесь нет волков.
- Правильно, не верь легендам.
- Пошли со мной. Темноты боюсь.
- Тебе до полуночи время. Задержишься, станет душе больно.
- В тыкву превращусь?
- В протертую кукурузу, – направилась она к огню и опустилась на пень.
- А лыжи какие или коньки, не предложишь? Или сплети лапти.
Она продолжала молчать.
Я вышел из домика, осмотрелся на этот раз.Перед ним стояло сухое дерево. Высокие корявые ветви будто крышей были. Мокрый снег валил. Было вроде и не холодно, откуда быть снегу в мае.
Рассматривая домик, кинул взор на подобие обувницы… На полке были мои кеды, и, наверное, ее странная обувь, похожая на сандалии. Тут же вспомнил про окарину, прощупал карманы и не нашел, в тоннеле потерял…
Нацепив на голые стопы обувь, направился вглубь леса. Ошиваясь полчаса по одинаковым тропам,бесцельно наломал две-три ветки, то тут, то там.
Не отпускала мысль о побеге. Постоянно оглядывался. Ее не было.
Примерно помнил дорогу к трассе. И все-таки,рискнул.