Как по сигналу, зазвонил мобильный. По определителю я понял то, что уже подозревал. — Привет, — сказал я в ответ.
— Привет, это я. Просто хотела сообщить, что Лу покормлен и мы немного посидели. Он мурлычет, довольный как кот.
— Он скучает по тебе.
— Я тоже скучаю по нему. — Она прочистила горло. — В общем, он покормлен, так что…
Мёртвая тишина повисла между нами как выпотрошенный труп. Тишина. Я никогда не мог понять, люблю я её или ненавижу.
— Ты здесь? — спросила она наконец.
— Да, прости. — Я встал с кровати и подошёл к окну. В дожде и темноте там почти ничего не было видно. — Я снял комнату здесь в одном месте, должен увидеть Калеба завтра.
— С ним всё в порядке?
— Насколько знаю — да.
— А ты? С тобой всё хорошо?
— Тебе не всё равно?
— Не могу представить, зачем бы я спрашивала, если бы было всё равно.
Я крепко зажмурил глаза, пытаясь отогнать воспоминания. — Я буду в порядке, — сказал я ей. — Если я выжил в последние несколько месяцев, то переживу всё что угодно.
— Мне тоже было нелегко, знаешь ли.
— Ты сама этого хотела, Джилл, не я.
Я слышал, как она дышит в трубку, и представил, как она закрывает глаза и пальцами свободной руки щиплет переносицу — что она так часто делала в моменты стресса или раздражения. — Ладно, я не хотела вступать в серьёзный разговор.
— Знаю. Боже упаси, правда?
— Я просто спросила, всё ли с тобой в порядке, я беспокоюсь о том, что за чёрт ты там делаешь с Калебом, и — знаешь что — забудь, мне и так нужно уходить, у меня дела дома. Зайду ещё раз завтра и…
— Джилл, — услышал я себя, рука сжала трубку до боли, — мне нужно…
Она ждала — может быть, в надежде, что я найду нужные слова.
Я надеялся так же отчаянно и вместе с ней — но они так и не пришли.
— Мне надо идти, — сказала она тихо.
— Вернусь как можно скорее.
— Осторожнее. Калеб — он болен, Деррик. Он опасен.
— Калеб и мухи не обидит.
— Но ведь ты не муха, не так ли?
Как ни горько это признавать, это был самый длинный и цивилизованный разговор с женой за многие месяцы. Говорить по телефону всегда было немного легче, полагаю, — шрамов не видно так, как в лицо, — но боль, причинённую друг другу, всё равно слышишь и чувствуешь, потому что носишь её с собой всегда. Я поймал себя на том, что тоскую по временам, когда нам было хорошо, — когда, скучая по Джилл, я мог найти утешение в знании, что это всегда только вопрос времени, прежде чем снова окажусь в её объятиях, в безопасности её любви. Теперь она казалась потерянной для меня за непреодолимыми расстояниями — живой, но недосягаемой.
— Как это случилось? — спросил я. — Как мы сюда пришли?
— Мы устали. — Её голос перехватило. — Я думаю, мы просто устали.
— Разве мы прошли весь этот путь, чтобы теперь выбросить его?
— Это не так просто.
— Да, просто.
— Нет, не просто.
— Я хочу вернуться домой, Джилл. Позволь мне вернуться домой.
— Деррик…
— Ты правда не хочешь меня назад? Правда?
— Я не могу сейчас. Прости, просто не могу.
Я отвернулся от окна и подставил буре спину. — Хорошо.
— Кстати, я слышала об убийствах там, — сказала она довольно резко. — Они были во всех новостях. Думаешь, Калеб имеет к ним отношение?
— Разумеется нет. Господи, ты знаешь Калеба чуть ли не столько же, сколько я…
— Значит, это просто совпадение, что ты едешь к нему именно туда, в Шеппард-Бич. Ты правда ожидаешь, что я в это поверю?
Я всегда держал Джилл подальше от всего этого — или думал, что держал. — Позволь мне беспокоиться о Калебе. Я думал, мы говорим о нас.
— Мы и говорим, — сказала она ровно. — Но это то, чего ты никогда не мог вполне осмыслить, когда речь о нём. Когда мы говорим о Калебе — мы говорим и о нас тоже, иначе невозможно. Он часть тебя — точно так же, как и я.
— Нет, не точно так же, как ты.
— Эта одержимость, которая была у вас двоих все эти годы — убийства в городе, Тряпичник и весь этот вздор из дедушкиных страшных сказок про старого бабая, ничего общего с остальным не имевших, — всё это мрачно и странно и всегда таким было. А Калеб — он был одержим этим дерьмом годами. Бывали ночи, когда ты разговаривал с ним по телефону часами, и он говорил только об этом, ты сам мне рассказывал. Вся эта смерть и ужасы — это болезнь, Деррик. Что он там делает? Он какой-то охотник за трупами? Из этих психов, да?
— Он наркоман, — сказал я ей. — И, наверное, умирает.