Через несколько недель мы с Калебом вполне освоили прыжки на поезда и занимались этим почти каждый день. Иногда мы доезжали прямо до ярдов в Бостоне, а потом болтались там, пока не находили состав, идущий обратно на Кейп-Код. Но обычно мы ехали недолго — может, пока не оказывались в нескольких городах от дома, — а потом при первой возможности соскакивали.
И всё это время мы высматривали Тряпичника — бродягу-убийцу.
Так его и не увидели.
— Поезда мне даже не нравятся, — сказал мне однажды вечером Калеб, пока мы лежали на том же поле, ожидая поезда и глядя на звёздное небо над нами. — По крайней мере, не такие — может, что-нибудь романтичное и изысканное, как в старых чёрно-белых фильмах, где люди едут через Европу и везде полно шпионов и всяких лихих персонажей. Но эти старые мусоровозы — шумные, грубые, лишены всякой изысканности, если хочешь знать моё мнение. Всё равно, когда мы там, на верхотуре, это так захватывает! И сама возможность того, что Тряпичник может быть там тоже, спрятавшись где-то рядом…
— Как ты думаешь, он знает, кто мы?
— Не знаю. Но если он ещё здесь и всё ещё ездит по этим рельсам, рано или поздно узнает.
— И тогда что?
Той ночью Калеб так и не ответил мне.
Сны сместились от поездов и более счастливых времён, когда всё это казалось фантазией — побегом от суровых реалий нашей повседневной жизни, — к чему-то более зловещему и тревожному.
Отец… стоит в тёмной пустой комнате, в основном скрытый тенями и чем-то похожим на туман… голова опущена. Он бросает на меня взгляд, но ничего не говорит. Его лицо так полно горя, что, кажется, он вот-вот заплачет. — Я никогда не хотел этого для тебя, сынок. Это должно было быть со мной.
Я не помню его голоса. Я не помню его. — Дедушка говорил…
— Держись от него подальше.
— Он мёртв.
— Тем более.
— Дедушка никогда не причинил бы мне вреда.
— Нет, не причинил бы. Но были и другие, сынок… — Он крепко зажмуривает глаза. Где-то позади него, в тенях, вода капает медленно, но ровно. — Возвращайся домой и забудь всё это насколько сможешь. Езжай домой, Деррик. Беги.
— Но Калеб, он…
— Калеб обречён.
— Он мой друг.
— Да. Больше, чем ты когда-нибудь узнаешь. Он спас тебя.
— От чего?
— От судьбы. — Отец открывает глаза, и поначалу мне кажется, что он плачет. Только это не слёзы текут из уголков его глаз. Это кровь. — Тряпичника нельзя остановить.
— Он всего лишь кошмар.
— Он создан из кошмаров. Существует больше одного царства, сынок. — Он медленно поднимает руки, держит их вверх и в стороны, как жертва распятия. Когда он снова говорит, кровь льётся у него изо рта, делая речь невнятной, разбрызгиваясь по холодному цементному полу и заглушая звуки далёкой текущей воды. — И как все прочие, его царство грядёт… да будет воля его…
Я не хочу видеть отца таким, но не могу отвести взгляд.
— Беги, — говорит он снова, рот в багровом. — Беги.
— Я не могу бросить Калеба. Не брошу.
Он смотрит на пол, на беспорядок, разочарованный и побеждённый. Туман медленно обволакивает его как плащ. За ним я вижу силуэт человека, стоящего на коленях рядом с тем, что было когда-то человеческим телом; рука сжимает окровавленный тесак, который опускается в плоть и с отвратительным звуком рубит кость. — Тогда ты умрёшь с криком.
* * * *
Из тьмы я выкарабкался вверх и наружу в тусклый рассветный свет. Всплывая к сознанию, я отпускал ночных призраков — но эхо отца и его кошмаров продолжало терзать меня.
Я проснулся с ощущением, что кто-то пытается вышибить ногой мне череп изнутри. То, что начиналось как тупая боль в затылке, к тому времени, как добиралось до глаз, становилось острой колющей болью. В желудке кислило, во рту было сухо как в пустыне, а мышцы ныли, как будто я провёл те несколько часов, что поспал, разбивая скалы кувалдой. Я кое-как добрался до туалета в конце коридора, плеснул в лицо холодной водой, почистил зубы и справил нужду. К тому времени, как вернулся в комнату, дневной свет стал сильнее, хотя ему всё ещё приходилось бороться с облачным покровом и тем, что превратилось в моросящий дождь. Вместо того чтобы думать о том, что может последовать, я сменил одежду, уложил сумку и спустился вниз. До условленного времени, когда я должен был забрать Калеба, оставался ещё примерно час, но мне нужно было выбраться на улицу, вернуться к машине и добраться до города, прежде чем мои страхи стали бы слишком сильными.