Калеб боролся, пытаясь остаться со мной вопреки чистому изнеможению, тянувшему его вниз во тьму, — охапка костей, задрапированных одеждой из пункта сбора вещей, разящая мочой, прогоревшим героином, медленной смертью и сигаретами.
В конечном итоге я нёс его от парковки до места Мэгги. Он лежал у меня на руках — обмякший и почти без сознания, глаза открывались на короткие промежутки, катались и замирали, как и весь остальной он. Издали это, наверное, выглядело так, будто я несу труп.
Мэгги появилась из своей комнаты за заведением ещё до того, как я успел войти в дверь. — Всё ещё на хвосте?
— Всё в порядке, — сказал я ей. — Полиция нас не преследует, неприятностей не будет.
Она выглядела заспанной — как будто только что вылезла из постели, волосы растрёпаны, глазной макияж на месте, но поблёкший и размазанный. Одна накладная ресница держалась лишь частично и напоминала маленькую гусеницу, изо всех сил цепляющуюся за опору. Выражение её лица вопило чистое раздражение, но Твити-Бёрдовые пижамные штаны и тапочки в виде кроликов делали любую серьёзность совершенно невозможной. Подойдя ближе и увидев, в каком состоянии Калеб, она смягчилась. — Иди за мной.
Мы протиснулись через кухню и подсобку, потом через стальную дверь в студию с минимальной обстановкой. Тёмная и мрачная комнатушка с единственным окном, выходившим в переулок, обладала всем шармом и изысканностью трейлера ярмарочного зазывалы, — но она была тёплой, тихой и бункерно-уединённой.
Мэгги сдёрнула простыни и одеяла с кровати одним быстрым движением, дав им упасть на пол кучей. Я осторожно уложил Калеба на кровать. Он чуть заворочался, издал тихий стон и застыл. В несколько секунд тело его начало трястись и биться, глаза открылись и нашли меня — скорбные, наполненные потребностью, которую иначе как голодной было не назвать. Я присел на край кровати, взял его руку. Она была влажной.
Хотя его и прошибло в холодный пот, глаза закрылись, и он снова умолк. Я посмотрел на Мэгги — она стояла у небольшого столика, нервно попыхивая сигаретой. — Нужно держать его как можно теплее. — Она подобрала с пола одно из одеял и накрыла его. — Если он не получит дозу скоро, он может умереть.
— Ты можешь помочь ему? — Она просто смотрела на меня. — Пожалуйста, Мэгги, ты можешь ему помочь?
С сигаретой, болтавшейся с губы, она сняла с крючка на стене куртку, надела её и застегнула. — Дай мне пятьдесят баксов и пятнадцать минут.
Вернулась она через десять.
Пока ждали, я снова вернулся к Калебу, как беспокойная акушерка, держал его костлявые руки и рассказывал ему ложи о том, что всё будет хорошо. В какой-то момент он открыл глаза и посмотрел на меня как будто впервые, потом облизнул губы и прошептал: — Джилл тоже здесь?
— Нет, она дома.
— Хорошо, она… она не должна быть частью этого.
— Постарайся отдохнуть. Мэгги поехала за тем, что тебе нужно.
Он посмотрел на меня вопросительно.
— Она друг.
— Когда всё это закончится — езжай домой к Джилл и живи своей жизнью с ней.
Я кивнул, но даже в его состоянии он понял, что я его умиротворяю.
— Что случилось?
— Мы с Джилл разошлись некоторое время назад.
Он скривился. — Почему?
— Она больше меня не любит. — Это даже произносить было больно.
— Почему?
— Просто случилось, наверное.
— Ты не веришь ей, правда? Не верь, Деррик, не верь, это-это неправда.
— Она больше не влюблена в меня, видимо, уже давно.
— Она тебе это сказала?
Я кивнул.
— Что-то произошло?
— Время, — сказал я ему, — просто время.
Глаза у него наполнились слезами. — Злость, она-это злость, да? Она не выдержала твоих приступов злости, она…
— Всё в порядке, постарайся замолчать.
— Ей страшно, вот и всё, она-она тебя хочет, но ты хочешь её больше. — Его рука крепче сжала мою. — Она знает, что ты никогда не причинишь ей вреда физически, но вспышки страшат её и так много берут из неё эмоционально — вот чего ты не понимаешь. Не отпускай её, Деррик. Не отпускай. У твоего деда тоже была злость — как у твоего отца, как у тебя. В этом мире есть вещи, не принадлежащие ему, которые чуют эту злость. У тебя есть то, что им нужно, что они используют, чтобы делать то, что делают, и…
— Спокойно, — сказал я, боясь, что он в любой момент может рывком сесть. Калеб знал моего деда, но не близко. Или я, по крайней мере, так думал. Теперь я поймал себя на мысли: может быть, он знал его даже лучше, чем я, и то, что Калеб говорил, что ему нравится разговаривать с ним, потому что тот был старше и так интересен, было лишь прикрытием для более глубоких разговоров, которые они вели всё это время. Разговоров, о которых больше никто не знал. — Успокойся, всё в порядке, я рядом.