— Не отпускай Джилл, — повторил он, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Эта любовь сдерживает это, понимаешь? Это единственное, что даёт тебе шанс в борьбе, и даже тогда…
Он оставил меня на некоторое время. Там, в ужасной тишине той комнаты.
Когда Мэгги вернулась, я уступил ей место рядом с Калебом. Я встал у книжного шкафа, битком набитого потрёпанными покетбуками Джона Д. Макдональда и подшивками старых мотоциклетных журналов, и, не выпуская из головы слова Калеба, наблюдал, как она перетягивает ему руку шарфом и вводит героин, так настоятельно ему необходимый. Когда кровь отхлынула в шприц — скользя и плавая, грациозный сон в багровом, — дрожь Калеба прекратилась, дыхание стало поверхностным. Через несколько секунд он погрузился в сон или во что-то похожее.
Когда она отошла от его кровати, я вернулся к ней, но на этот раз остался стоять — изучая причудливый холст, которым стало тело Калеба. В последний раз, когда я его видел, у него было несколько татуировок, но с тех пор почти всё его верхнее тело было ими покрыто. Многие представляли собой просто цифры или буквы в готических шрифтах, явно несущих какой-то смысл, но непостижимых для меня. Были и другие символы — привычные образы пятиконечных звёзд и пентаграмм, кресты и анхи, перевёрнутые треугольники в кругах, племенные браслеты и странные глифы, которые, как мне казалось, я видел раньше, — много лет назад, на стенах пещеры на пляже дома. А потом — животные и демоны: вороны, устроившиеся на его предплечье, змея, кусающая собственный хвост, мрачный жнец в полном одеянии с капюшоном, взирающий на меня с одного плеча, — и сатанинское крылатое существо, держащее человеческий череп в когтях и демонически ухмыляющееся на меня с другого. Фраза Прости нам долги наши была написана курсивом вдоль одного запястья, а поперёк груди жирными чёрными буквами значилось: Чрево зверя . Все татуировки были выполнены чёрными чернилами — никакого цвета, — и на его бледной и истощённой плоти казались ещё темнее. На левой руке, в маленьком пространстве между большим и указательным пальцем, две маленькие волнистые параллельные линии. Ничто из этого не соответствовало тому человеку, которого я знал или когда-то знал, и всё же каким-то образом это выглядело так, словно он выжег кошмары своей жизни — прошлого, настоящего и вероятного будущего — на коже как зримую историю, живую документацию своего мученичества, бесов, кусающих за пятки, и того ада, в который он по какой-то причине счёл нужным погрузиться.
— Серьёзные наколки, — сказала Мэгги. — Жёсткая хрень.
Я обернулся — она стояла за мной у шкафа в дальнем углу. Сбрасывая тапочки-кролики, начала раздеваться. — У них есть реальный смысл? — спросил я.
Она смотрела на меня секунду, убеждаясь, что я серьёзен, а потом кивнула. — Да. И ничего хорошего. — Она сбросила пижаму и нагая прошествовала к комоду, где нашла джинсы, трусы и толстовку «Харли-Дэвидсон». У Мэгги самой было несколько татуировок, но ни одна не была столь угрожающей, как у Калеба, и хотя тело у неё было великолепным, я понимал, что в её нарочито нескромном стриптизе нет ничего сексуального. Я вполне мог быть сестрой или подружкой. У неё не было ко мне никакого романтического интереса, и нагота, судя по всему, была для неё в лучшем случае мелочью. — Он отмечен.
Она произнесла это так, будто произошло это без его ведома, и я представил Калеба, привязанного к столу, пока призрачные фигуры в капюшонах выжигают свои кошмары на его коже. — Как отмечен?
— Слышал о Пути левой руки? — спросила она, шагая в трусы.
— Не могу сказать, что слышал.
Впервые за всё время я почувствовал страх за нарочитым крутым фасадом Мэгги. — Время от времени здесь проезжают несколько таких типов — настоящие психи. Реально тёмные типы, не понарошку, не позёры, не дилетанты. Я говорю об истинных приверженцах зла, чувак, тяжёлая чертовщина, — настоящее. Больные психопаты, которые перережут тебе горло, выпьют твою кровь, изнасилуют твоих детей, зарежут твою собаку и будут спать как младенцы.
— С трудом представляю Калеба замешанным в таких делах, — сказал я, хотя видел по её лицу, что она не вполне верит. Не вполне.
— Я не библейский начётчик, но с этим дерьмом не связываюсь. Я верю в Иисуса, ладно?