— Эй.
Я поднял взгляд и увидел Мэгги в дальнем конце стойки — она наливала себе кофе.
— У моего мужика в шкафу осталось кое-что из одежды. На твоём костлявом будет велико, но лучше, чем ничего. Как только почистится — дай ему что нужно, а то, что на нём, я сожгу. Кстати, он проснулся и спрашивает тебя.
— Мэгги, я хотел бы поблагодарить тебя за…
— Только не задерживайтесь долго, ладно?
Кивнув, я спрыгнул с табурета и с кофе в руке пошёл за заведение.
Войдя в почти тёмную квартиру, я заметил, что Мэгги зажгла несколько свечей на комоде. В мягком свете свечей всё выглядело как сон.
Калеб сидел на дальней стороне кровати спиной ко мне. Без рубашки, с длинными волосами, убранными в хвост и перехваченными резинкой, которую он, по-видимому, нашёл среди вещей Мэгги, его голая спина была на виду. Первым, что меня поразило, был его позвоночник — выступающий как окаменевшая змея, пойманная в ловушку прямо под кожей. Вторым — огромная и замысловатая татуировка, покрывавшая почти всю его спину. На ней был изображён Посейдон — мускулистый бог с длинными волосами, густой бородой и яростными глазами, возлежащий на большом камне. В одной руке он сжимал свой легендарный трезубец, в другой — раковину-рог.
— Ты помнишь, как говорил: если Бог существует, то как Посейдон?
Не оборачиваясь, Калеб ответил. — Да. — Хотя явно под кайфом, он звучал для меня более похоже на себя. Вместе с усталостью в его голосе было нечто напоминающее теплоту — но сдержанную, как будто он боялся дать волю чувствам, лишь бы они не захлестнули его. — Ты же знаешь, я всегда любил океан.
— Знаю. — Я прошёл глубже в комнату. — И всегда огонь тебя пугал.
— А воду — тебя.
— Ты в порядке? — Это был глупый вопрос, но я должен был спросить.
— Я бы не отказался от горячего душа. Как ты думаешь, это будет нормально?
— Мэгги сделала тебе укол в своей постели, — напомнил я ему. — Не думаю, что пользование удобствами её выведет из себя. И в шкафу есть одежда.
Он помолчал немного. — Свечи красивые, правда? Они напоминают мне те, что горели у алтаря на рождественской Мессе в детстве. Ты помнишь? Как я любил сидеть в этой церкви, когда там никого не было. Тихо было так. Я сидел и изучал витражное искусство — все эти святые и мученики смотрели на меня с такой скорбью. И как-то в этой боли и страдании я находил покой, даже любовь. Ни разу мне не казалось, что Бог отверг меня, — это делали другие люди. — Он поднял руку к лицу, потёр глаза, но так и не обернулся. — Да, Иисус меня любит, — тихим, надломленным голосом пропел он. Через мгновение засмеялся — грустно. — Это кажется таким простым, и всё же… — Он опустил руку. — Теперь, когда я закрываю глаза, я вижу тех же святых и мучеников, только их пальцы обмакнуты в кровь, тела изрублены, глаза выколоты. Я вижу видения — ужасные видения, такие страшные, что кажется, словно кто-то залез внутрь меня руками и вырвал всё с корнем. Разве религиозные видения не должны утешать? Спасение не должно быть пугающим. Разве нет?
— Может быть, твои видения — не о спасении.
Калеб наконец оглянулся на меня. — Нет, — сказал он тихо, — может, и нет. — Он снова повернулся к свечам. Пламя омывало его, лизало плоть. — Мне нужно поспать. Я не спал очень долго. А потом приведу себя в порядок, и мы уйдём.
— Куда мы идём?
— Ты уверен, что не уедешь без меня и не вернёшься домой к Джилл, где твоё место?
Я не ответил. Не нужно было.
— У меня осталось немного времени, — сказал он сонно.
— Калеб…
— Мне следовало послушаться тебя много лет назад, когда ты хотел бежать. — Он опустил голову. — Я хотел, ты знаешь. Господи, как я хотел. Просто я так боялся. Знай я тогда и понимай, что такое настоящий страх, мы могли бы просто взять кое-какие вещи, сесть в ту старую машину и уехать. Это было бы так просто.
— Мы были детьми, это было бы катастрофой.
— Нет. Вот это — катастрофа. Здесь и сейчас. Это.