Как и я, Калеб был в школе более или менее одиночкой. Калеб был острый на язык и обычно вёл с обидчиками словесную войну, тогда как я склонялся скорее к физическому. Больше всего я уважал в нём тогда его удивительную способность отряхиваться, подниматься над всем этим, как птица, скользящая среди облаков, и смотреть на мир внизу грустными, но зоркими глазами. Я был пехотой, пешим солдатом прямо в гуще дерьма — не упускал ни единого повода для конфликта или того, что тогда считал праведным негодованием. Я был злым ещё тогда. Я боролся с этим большую часть жизни. Бывало, это помогало, бывало, обходилось мне дорого, но так или иначе я умел драться. Я никогда не был задирой, но не отступал ни перед кем и ни перед чем. Даже когда я был не в силах противостоять, получить взбучку было предпочтительнее бегства. И как я сам немало раздавал, так немало и получал, и даже во взрослом возрасте носил шрамы и отметины тех дней — в том числе сломанный нос и кусочек мизинца левой руки, утративший всякую чувствительность. Но то, чего большинство людей так и не поняли: я ненавидел эту сторону своей личности ничуть не меньше, чем те, кто был вокруг меня. То, что я умел и при необходимости не боялся конфликта, вовсе не означало, что мне это нравилось.
Калеба же, с другой стороны, я не видел ни в одной физической стычке ни разу в жизни. Это было лишь ещё одной областью, где мы были совершенно разными, что заставляло людей задаваться вопросом, как (и зачем) мы вообще подружились. Ответ крылся в том, что у нас было общего, самым глубоким из чего было родственное ощущение меланхолии и безнадёжности, ослабевавшее лишь в обществе друг друга.
Мы оба были потеряны — Калеб и я, — но по крайней мере в те дни мы могли быть потеряны вместе, и наша дружба быстро стала надёжным убежищем, на которое мы привыкли полагаться.
Когда движение замедлилось в тоннеле Каллахан и темнота сомкнулась вокруг меня, дневной свет сменился скудным искусственным под городом, — я вернулся к воспоминаниям о той ночи.
Как всегда, я услышал Калеба прежде, чем увидел его. Он вышел из своей комнаты, быстро спустился по лестнице и скользнул в кухню с видом показного безразличия, которому никто не верил — я меньше всего. Сложенный как пловец или, может быть, бегун, Калеб был высоким и долговязым, с длинными тонкими руками и ногами, узкой талией, узкой грудью и маленькими плечами, придававшими ему телосложение несколько женственное, но жилистое. Его легко можно было представить в тех старых мюзиклах тридцатых-сороковых годов — в смокинге, с тростью и цилиндром, — но в тот вечер он был в простой полосатой рубашке с аккуратно закатанными до локтя рукавами, джинсах и мокасинах. Его коротко подстриженные, разделённые пробором волосы были аккуратно причёсаны и ещё влажны после недавнего душа.
Когда он задерживался и мне приходилось ждать, пока он появится, это всегда ощущалось как ожидание свидания, и, кажется, никто не наслаждался этим больше самого Калеба. Я знал, что одной из главных причин, по которым его родители невзлюбили меня, было их подозрение, что между нами нечто большее, чем дружба, — ведь даже тогда было очевидно каждому, кто давал себе труд узнать Калеба поближе, что он гей. Хотя у меня в то время не было постоянной девушки, я был гетеросексуальным, уже встречался с несколькими девушками и потерял невинность более чем за год до этого. Но его родители видели лишь молодого парня, ожидающего их сына, и их сына, опьянённого всей этой ситуацией. Не могу сказать, что подозрения были необоснованными, — но их нетерпимость, предрассудки и общее непонимание собственного ребёнка оставляли меня к ним таким же холодным, каким они были ко мне.
— Каковы ваши планы на вечер? — спросила мать Калеба от раковины, держа только что ополоснутую тарелку наготове для посудомойки.
Не успел я ответить, как Калеб схватил меня за руку и вытащил за дверь. — Ужин и танцы! Спокойной ночи!
Когда мы уже сбегали по ступенькам и вваливались на подъездную дорожку, Калеб хохотал до истерики, а я изо всех сил старался не смеяться. — Они думают, что ты мой бойфренд! Разве не прелесть?
Оказавшись в машине, я посмотрел на него — тёмные глаза и угловатые черты призрачны в тусклом свете панели приборов. Он редко бывал так счастлив.