И остановка вскоре действительно произошла, не заставив себя ждать особенно долго - стоит, однако обмолвиться, что Ветшему Виктору Яновичу пришлось провести некоторое время, стоя, ожидая возможности выйти, поскольку место покинутое им оказалось тут же занято старухой, обмотанной с ног до головы - подобно, приготовившейся преобразоваться волшебной красоты бабочкой, гусенице - серым шерстяным шарфом.
Поезд сперва несколько замедлил ход, представши пружиной, сжатой до предела и приготовившейся, кажется, разомкнуться с небывалой прежде силой. И, верно, через десять недолгих секунд вагон, содержавший в себе Геннадия, вырвался из туннеля с невероятной скоростью, погрузив пассажиров в пространство некоторой станций Л-ой. Поезд остановился. Среди пассажиров прошла лёгкая дрожь - все занятые прежде своими собственными мыслями, или, как отмечалось ранее, своим личным отсутствием мыслей, затаили дыхание, принявшись искать поддержки во взгляде прочих, также желавших, в тот момент, помощи. Тишина, нарушаемая лишь шуршащей, по обыкновению своему, газетой, читаемой расположившимся в одном из углов инженером - Пашкой Рассказовым, длившаяся всего каких-то несколько секунд, предстала для Геннадия зияющей вечностью. Но благо, двери распахнулись, сопровождаемо предупреждением об "осторожности при выходе из вагона", вследствие чего, все пассажиры смогли облегчённо выдохнуть, создав тем самым ощущение использованного уже воздуха, обыкновенного для граждан, посещающих метрополитен регулярно. В вагон, тогда, на смену вывалившимся господам, живущим, вероятно близ станции Л-ой, вошли новые - коих было вдвое, а то и втрое больше - граждане. А вмести со всеми вошла и она.
Стоило только Гене заметить её - как тут же он погрузился в сладкое, низменное, но при том, каким - то невероятным образом, умевшее сочетать в себе необыкновенную возвышенность чувство, какое, пожалуй, испытывает продрогший, погруженный, уже, всем своим существом в промерзлую зимнюю землю пёс, нашедший внезапно тот самый, уготованный, кажется для него, именно для него, клочок земли, образующий что-то вроде крохотного островка посреди бескрайних заснеженных просторов, подогреваемого подземными оживляющими течениями... а, впрочем, может быть ничего подобного он и не испытывает, но Гена тогда переживал именно это. Он будто всеми своими неловкими, угловатыми движениями, тогда, устремился вверх, заглотнув куда больше воздуха, чем смог бы обыкновенно - и действительно, он находился в состоянии, предполагавшем, как: "Гена, беги, возьми её, она твоя", так и: "Стой Гена, это чувство для тебя предельно ново, лучше уж оставь всё, как оно было прежде".
...Она - звали её ... - была молода и, само собой разумеется, не предполагала и возможности видеть рядом с собой седого, медведеобразного Геннадия Викторовича, воспринятого ей, в своих сердечных конвульсиях, обыкновенным сумасшедшим, коим он, впрочем - скажем отрыто - мог бы прослыть среди всякого общества. ... не была особенно высока, но притом не могла бы считаться низкой. Не выделялась она, с тем же, и особенной худобой, или толщиной, будучи невероятным образом усреднённой, во всех своих движениях и пропорциях, дышащих, живой будто бы свежестью и лёгкостью. ... была из тех девушек, одна только мысль, о которых вызывала чувство лёгкой, но радостной печали, а встреча с коими, могла бы равно, как осчастливить, так и привести в состояние великого душевного упадка, мечтавшего так долго о том свидании, юнца. Проходя, она оставляла за собой шлейф терпкого, кисло-сладкого аромата, бывшего не частью, но продолжением её, носившей ярко - рыжие, пышные волосы, преобразовавшиеся бежевыми, выгорая на майском солнце. Большие, наполненные неизвестной природы счастливой усталостью, глаза её, не имевшие определённого оттенка - он не стался бы чем-то важным при взгляде, случайно упавшем, представлявшимся самостоятельным организмом, возжелавшим бы, вероятно, жить, отдалившись предельно от прочего тела - уживались на круглом, румяном личике её с крохотным лоснящимся носиком и поджатыми красными губами. Ей - обожжённому солнцем ребёнку - для собственного же блага стоило бы сойти с поезда, прямо сейчас, не раздумывая! Последней, кем она могла бы стать, так это пассажиркой грязного, полного ненавистными друг другу людьми вагона ... Впрочем... её там не станет, спустя одно лишь мгновение...
Спустя мгновение, осмотревшись возможно вкруг себя и поняв, что класс - усреднённый равно так же, как и она сама не станет лучшим спутником в желанном её путешествии, словом, пожав плечиками и произнеся что-то вроде некоторого "Хм...", молодая особа покинула поезд, не проехав ни единой станции вперёд.
Спустя пару минут после отбытия, поезд вырвался из-под земли, открывшись Геннадию огромным организмом собравшегося в нём народа. Позади, лишь промелькнув в окне, оставались: здание московского стадиона, бывшего по определению квадратным и не имевшим, с тем же, ничего совершенно общего со стадионом города NN, мраморные здания театров, украшенные предвосхищающими будущие в них спектакли вывесками. Могло бы показаться, что Гена, провожая обозначенную архитектуру печальным своим, обеспокоенным взглядом, стирает различные постройки музеев, памятников, установленных всяким негодяям, вовсе. И страшно было бы даже представить, каким великим, в размерах своих, городом NN, могли бы предстать бывшие когда - то столичным центром, просторы, проберись Геннадий до самой последней станции. И неужели, то место - принявшее лишь на мгновенье подобного Геннадия, обречено было преобразиться мрачным городом российского Подмосковья...
В оконную панель зелёной колбасы метро дробью барабанил дождь, вызывавший у толпы недоумённые смешки, провожаемые одобрительными переглядами, обозначавшими будто бы: "Вот не было же дождя, а теперь - дождь, самый настоящий, барабанит в окно и более того проливается в открытые окна. Смех!" Окна действительно были раскрыты, но вовсе не все, как мог бы подумать читатель, а лишь только два, первое из которых располагалось в самом правом углу, ближе к хвосту поезда, а второе было прямо противоположно первому в местопребывании. Под первым из окон лежал хмельного состояния человек, явно не одобрявший нахлынувшие на него холодные потоки водной стихии, но не покидавший своего места, а точнее трёх занятых его тушей мест (вероятно, что в нём и заключался пресловутый пассажирский "Смех!"). Под другим же окном располагалась влюблённая пара, составленная из полной, пышноволосой брюнетки, и тощего высокого, сквозящего бесполезностью и совершенным неумением, блондина в роговых очках. Выглядел он настолько несуразно, что создавалось впечатление, будто бы где - то несомненно должно существовать то место, в котором никто кроме него не смог бы смотреться пригодным. Так, он не был бы способен, ни при каких условиях, подняться и закрыть окна, чего, кажется, и желала от него смущённая спутница. Он, паренёк, лишь глупо поглядывал на свою подругу, пожимая нелепо плечами. Тогда, Геннадий решился помочь, сместив, до закрытого состояния, стеклянную панель, после чего поймал на себе злобный взгляд, смотревшейся прежде довольно добродушно, девушки. Более того, все пассажиры, чей смех к тому времени перешёл уже в диковатый гогот, замолкли, уставившись на Геннадия.