Академик зашел после обеда.
— У вас, Константин Иванович, непереносимость. Такое бывает, и довольно часто, но в вашем случае мы ее не ожидали. Вы можете отказаться от дальнейших экспериментов, но если честно, мы очень заинтересованы в вашем участии, уж больно у вас параметры интересные.
— Так я же от болевого шока окочурюсь. Может, анестезию?
— Видите ли, — он потеребил несуществующую бородку, — обычная анестезия в сочетании с нашим методом дает стопроцентную смертность.
— И как же вы предлагаете продолжать?
— Есть способ, но он совсем экспериментальный…
— Я согласен, мне терять нечего. Что за способ?
— Знаете, есть такая восточная методика — представлять, что очаг боли находится не внутри тела, а снаружи, так легче контролировать боль. Мы можем отключить сознание и как бы вывести его наружу…
— Это как?
— Я даже толком объяснить не смогу, терминология еще не сложилась. Ну, скажем, ваше сознание временно переносится, так сказать, в ноосферу, а по окончании процедуры возвращается обратно.
Боль в позвоночнике стрельнула в голову с такой силой, что я чуть не покачнулся и выдавил сквозь сжатые зубы:
— Я согласен.
— Тогда я приглашу нашего юриста, развернутого согласия тут недостаточно.
Верификацию провели максимальную — с тремя свидетелями, сканированием радужной оболочки глаза, записью голоса и внешнего вида, рандомными жестами по команде искина.
На следующую процедуру, кроме капсулы, подготовили глухой шлем, от которого меня все время тянули хихикать — он сильно смахивал формой на помесь шлемов имперских штурмовиков и Дарта Вейдера. Но появление Никиты показало мне, что все крайне серьезно.
— Костя, ты точно уверен? Еще не поздно отказаться.
Если бы меня всю ночь не мучали боли, я бы, может, и отказался. Но как представил себе, что снова терпеть….
— Уверен. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
А когда укладывался в капсулу, поймал его взгляд — Никита смотрел, будто прощался и у меня засосало под ложечкой.
Шлем долго пристраивали мне на голову, потом доктор спросил, готов ли я, и включил свою шарманку.
Приятный зуд все усиливался, но в боль не переходил, зато перед глазами поплыли разноцветные круги, а потом открылся тоннель в психоделической расцветке. Сколько я летел сквозь него, не скажу — зажмурился от слишком яркого света, а когда открыл глаза, обнаружил себя на жесткой деревянной полке, под драповым пальто, воняющим прогорклым маслом, с полувыпавшей из пальцев книжкой.
В прострации закрыл ее, чтобы посмотреть название — «Единственный и его собственность» Макса Штирнера. В старой орфографии, с ятями и фитами.
Интересные эксперименты в ФЦМН, первый сон Веры Павловны, мать его.
Сон мне, яркие огни…
Апрель 1917, Александровский уезд
Сон мне, значит, яркие огни…
Как увидел книжку — тело само подскочило, гулко стукнулось о потолок и принялось с шипением тереть ударенную макушку. Боли я не почувствовал, но, как бы это сказать поточнее, резкость изображения пропала. То есть я видел книги, понимал, кто их автор, даже мог вспомнить содержание, но буквы, если в них вглядываться, расплывались.
Что еще странно, из глубин сознания поднималось удивление — откуда я знаю, о чем в этих книгах написано? Как откуда, если я их читал! Но удивление не пропадало, словно какая-то часть меня забыла, что знает и умеет другая. Чтобы доказать самому себе, напрягся, вспомнил и пересказал суть. А потом еще, и еще, так до утра таращился в деревянную стенку вагона — или домика? Нет, все-таки вагона! — и перебирал содержимое памяти.
Когда совсем рассвело, поезд по высокому мосту пересек широкую реку, въехал в предместья, миновал древние фабрички, заводы, одноэтажные домики, здания повыше и, наконец, медленно вкатился на перрон. Пассажиры хлынули наружу, в здание вокзала из красного кирпича. Мое участие во сне опять свелось к минимуму: вокруг кипела незнакомая жизнь, по речи, одежде и технике мне показалось, что это южнорусские края первой трети прошлого века. Изобилие лозунгов на красном намекало на первые годы Советской власти, но я разглядел очевидного двуглавого орла на вывеске, а еще с грехом пополам разобрал последнюю букву в названии станции — «ять», или как она там называется? Все это еще больше запутало ситуацию, так что я решил отдаться течению и перестал напрягать голову лишними во сне вопросами.