В разгар споров о будущей школе дверь класса распахнулась и к нам решительно вошла хрестоматийная гарна дивчина — «чорноброва, чорноока», лет двадцати пяти, кровь с молоком, разве что шея у нее по-крестьянски широковата.
— Що тут видбуваеться? — классическим жестом уперла она руки в боки.
— Агафья Андреевна, — заголосили товарищи, — Нестор вернулся, нам бы поговорить!
— Прохання сторонних звильнити гимназию! — насупилась валькирия.
— То Кузьменка, вчителька, из «Просвиты», — шепнул мне на ухо Лютый.
Пока ребята уговаривали ее оставить нас на часок-другой, я внимательно ее рассматривал. Прямо идеал жены-украинки, такая и хозяйство держать будет, и пьяного мужа сковородкой или скалкой встретит. Мужа, ха. А Махно-то до сих пор неженатый ходит. Была у него сердечная привязанность еще до тюрьмы, да не дождалась, вышла замуж и уехала куда-то под Юзовку.
— Не бильше годины! — отрезала Кузьменко и величественно удалилась.
— Откуда такая? Не помню среди гуляй-польцев…
Мне наперебой объяснили, что приезжая, что учителя вообще с войной сильно опатриотились, что «Просвита» имени Шевченка стоит тут за автономию, а то и за самойстийность.
— Вот так, Нестор, — объяснил мне, ероша светлые волосы, Филипп Крат. — У нас и так мало образованных людей, так еще учителя в сторону национального вопроса повернули. Но молодые, горячие, стремятся помочь. Вон, обучают грамоте неимущих, сельскую темноту просвещают.
Значит, можно хоть в какой-то части привлечь их к нашей будущей «школе». Пусть хотя бы курс истории прочитают, а там, глядишь, втянем в настоящую работу.
Сумбурные разговоры, прыгавшие с установления связи с другими группами к разбору полицейских архивов, от необходимости создавать Крестьянский союз к налаживанию контактов с рабочими, от школы к листовкам, продолжались часа три, пока Савва попросту не выдернул меня из дружеской сутолоки и не повез к себе домой.
Круговерть товарищей и смешение в мыслях не давали понять, где я, где Махно, чьими глазами я смотрю сон, кто из нас говорит и что будет дальше. Но Савва, наконец, довез до своего дома — все такого же, в три маленьких окна, стоявшего чуть вглубь от улицы. Меня захлестнули воспоминания о матери, не дождавшейся Махно, вскипела злоба на полицейских, которые при аресте посмели ее ударить, на выдавших меня и товарищей агентов, тоска по семье. Когда телега остановилась, эмоции забили таким фонтаном, что я потерял сознание.
203… год, Москва, ФЦМН ФМБА РФ
Темнота.
Легкий озоновый запах, покалывание в руках и ногах.
— Очнулись, Константин Иванович?
Аккуратная рука подняла наглазники, я сощурился — свет не слишком яркий, но после темноты резковат. Сквозь веки несколько ошалевшим взглядом обвел все вокруг — капсулу, напичканное аппаратурой помещение и доброжелательно улыбавшегося доктора наук.
— Очнулся.
— Как себя чувствуете? — он говорил со мной и одновременно просматривал столбцы данных на голографической панели.
— Слегка голова кружится.
— И все?
Я прислушался к себе — покалывание прошло, больше ничего не болело, даже спина молчала. Неужели все, вылечился?
— Да, только голова.
— Хорошо, голова у всех кружится.
— Встать можно?
— Сразу не надо, еще минут десять полежите.
Он опять уставился в свои данные, короткими взмахами рук листая таблицы и через минуту удовлетворенно заметил:
— Ну что же, пробный этап прошел очень неплохо, параметры в пределах нормы, к основной программе приступим дня через два-три, а пока посмотрим на реакцию организма.
Да, рано я обрадовался, чуда захотел, вжик — и здоровенький. Оказывается, перед началом собственно лечения как минимум еще месяц процедур и тестов.
Когда я выбрался из капсулы, появился вальяжный академик и тщательно расспросил про ощущения, даже самые мимолетные. Вытянул из меня буквально все — и как палец на ноге чесался, и как под веками зудело, но больше всего он удивился рассказу о сновидениях.
— Махно???
— Да, представьте себе. Все очень подробно, в деталях, от поезда в Александровске до Гуляй-Поля.