— Дывный ты став писля каторги, якесь иньшый…
— Это как?
— Ну, говориш дывно.
— Так это меня в Бутырской тюрьме научили — чем чище и правильней говоришь, тем больше тебе веры. Только господских словечек не надо, они отпугивают.
Сидор хмыкнул и ушел.
А мне приволокли ворох телеграмм, из которых следовало, что вокруг нас одни начальники. Совет в Екатеринославе желал одного, земство в Александровске другого, Общественный комитет из Екатеринослава третьего и все это, в свою очередь, противоречило указаниям загадочных Юзагенквара и Начвосо, а также льющимся с самого верха распоряжениям Временного правительства и Петросовета. Я, конечно, представлял, что в 1917 году творился сущий балаган, но чтобы настолько…
Поэтому поступил по старой максиме «Не торопись исполнять, подожди, пока отменят» и занялся другими делами, форматируя сон по своему разумению.
Среди «дружинников» и примкнувших нашлось несколько убывших с фронта по ранению, в том числе целых два прапорщика и даже один поручик, бывший учитель гимназии. Им я выдал в обучение свое войско, потребовав хотя бы вчерне обтесать за минимально возможное время. А на возражения, что втроем никак не управиться, ответил:
— В уезде и волости полно комиссованных с фронта офицеров. Мобилизуйте и приставьте к делу, а если откажутся — изымайте оружие и пусть каждый день отмечаются в Совете.
Все равно никакого выхода, кроме превращения в полевого командира, в этой каше не светило, оставалось надеяться, что я сумею перенаправить «стихийное творчество масс» от разрушения к созиданию. Ну хоть немного.
Нестроевых соратников заслал в земство, выбить кадастр и провести ревизию помещичьих земель — отменить «черный передел» не в моих силах, тем более, сам Махно к этому подталкивал, так лучше эту волну возглавить, провести конфискации без эксцессов, да еще и очков поднабрать.
Я постоянно мотался верхами по волости, разруливая непонятки на местах, а вечерами и ночью заседал и «работал с документами», урывая на сон три-четыре часа. В круговерти первого года революции, при метаниях Временного правительства и растерянности властей на местах следовало нахапать как можно больше.
— Граждане! — надрывался я на очередном митинге. — Кроме нас самих никто не защитит революцию и не разовьет ее! Революция наше прямое дело, каждый трудящийся должен быть ее смелым носителем, истинным революционным защитником!
Слова лились сами, сказывался навык к публичным выступлениям, только приходилось следить, чтобы не ляпнуть те самые «господские словечки» из XXI века. Говорил не торопясь, с паузами, но так получалось даже убедительней и доходчивей.
— Мы в Совете выделили не только земельную секцию, но также боевую милицию, для защиты от всех угнетателей трудового народа! Но по-настоящему боевой она станет только тогда, когда мы все от мала до велика скажем, что это наше детище! Когда мы все вокруг нее объединимся и будем поддерживать ее не на словах, а на деле!
Из толпы раздались крики: «Да здравствует революция!»
— Слушайте же, товарищи! Если вы пришли в распоряжение Совета, то предлагаю вам разбиться на группы в десять-пятнадцать человек, с расчетом по пять человек на подводу, объехать все помещичьи имения, кулацкие хутора и немецкие богатые колонии, изъять у буржуазии все огнестрельное оружие! Но ни пальцем, ни словом не оскорблять самой буржуазии.
— А ты кто такой будешь, чтоб командовать? — скептически выкрикнул из второго-третьего ряда справный мужик с аккуратно расчесанными усами.
— Председатель Гуляй-Польского Совета.
— Тю, много вас таких на нашу шею… — протянул усатый, но его уже взяли под руки пробившиеся сквозь толпу дружинники.
— Это кто? — тихо спросил я всезнающего Сидора.
— Софрон Мосиевич Глух, куркуль. Млын у него та локомобиль. И гроши на зрист дае.
Ого, олигарх — мельница, паровая машина, да к тому же ростовщик!
— И как к нему местные?
— Давно б порвали, тильки на владу озираються. Дуже багато должны, а вин про-цент, — выговорил по слогам Лютый, — вымагае.
— А ну пусти! Пусти! — орал Софрон, пока его тащили к трибуне. — Вы не власть, я вас не признаю!
— Ну вот и хорошо, — шепнул я удивленному помощнику, а вслух проорал: — Сим объявляю, что Совет тоже не признает Софрона Глуха и не считает его гражданином!
После чего настоял, чтобы Глуха сейчас же отпустили, а собравшимся сказал, что за слова, пусть самые дурацкие, арестовывать нельзя. Не хочет человек признавать общество — пусть сам устраивается, мы ему помогать и защищать с сего момента не обязаны.