…раторского величества повелению объявляю город Москву с 1-го сего марта
…щим на осадном положении. Запрещаются всякого рода сходбища и собрания
…сякого рода уличные демонстрации.
И подпись — «главноначальствующий генерал Мразовский».
В двухэтажном бревенчатом доме за крепким деревянным забором гостя провели скрипучим коридором в натопленную комнату. К мареву от печки прибавлялся табачный дым и копоть трех висевших над большим столом керосинок. Вокруг стола сидело человек шесть или семь, по большей части в щегольских сапогах и шелковых косоворотках, причем у некоторых на груди напоказ приколоты красные банты.
Четверо метали карты из потрепанной колоды, еще двое с интересом следили, как третий играл в «пять пальцев» острой финкой.
— Кого привел, Розга? — от стола откинулся хозяин, сумрачный мужик с широченными плечами.
— Каторжанина, из Бутырки!
— А ну, покажь руки! — тут же встал хозяин.
Через минуту он удовлетворенно кивнул и растолкал сидевших, освобождая место у стола.
— Корынец или фраер? — сунулся вперед парень с длинным узким носом.
— Двух стрельщиков замочил, — важно, будто сам это сделал, ответил Розга.
Сидевшие уважительно загомонили, на гостя посыпались вопросы.
— Ша! — остановил хозяин. — Сперва пошамать дайте человеку, да гари хряпнуть.
Из-за спин собравшихся на столе образовалась расписная супница с отколотым краем, дощечка с крупно нарезанным хлебом, миска с холодной картошкой, малосольные огурцы, чеснок, зеленый лук. Хозяин, явно гордясь посудой, налил гостю полную тарелку куриной лапши, от которой шел горячий пар. Звякнуло стекло, в граненую рюмку полилась прозрачная жидкость — не бодяжная хитровская ханжа, а честная смирновка.
Гость хлебал лапшу, чуть не жмурясь от удовольствия — нет, в Бутырке впроголодь не держали, но как же отличалась вот эта простая еда от тюремной баланды!
Сидевшие вокруг тихо переговаривались и неотрывно смотрели на только-только поджившие запястья, и дружно крякнули, когда он замахнул лафитничек холодной водки и хрустко закусил огурчиком.
Доджавшись, когда гость доест, хозяин крикнул в коридор:
— Шипуна тащи!
На стол водрузили самовар и связку баранок, супницу убрали, на ее место поставили такую же щербатую сахарницу с колотым рафинадом и щипцами.
— Ну, рассказывай, мил человек, за что чалился.
— Так говорил уже, двух стражников убил и чиновника военной управы, — как бы извиняясь, улыбнулся гость.
— А за что? Скок лепил?
— Нет, по приговору, за притеснения.
— Против власти, значит, шел?
— Всякая власть есть насилие над людьми.
— А как же без нее? — криво усмехнулся хозяин.
— Настанет время, когда не будет никакой власти. Человек создан жить в царстве свободы и справедливости, где власть не надобна вообще.
— Складно баешь, — усомнился хозяин, но тут же рыкнул в коридор, чтобы заткнуть некстати взвизгнувшую там гармошку.
— Я как считал, что государство, как форма организации общества и как форма власти над этим обществом, должно отмереть, так и считаю. Все мое сидение в тюрьме только укрепило и развило это убеждение, за которые я был схвачен властями и замурован на всю жизнь.
Гость обвел взглядом комнату — за тесно сгрудившимися в густом табачном дыму еле угадывались комод, железная кровать и буфет со стеклянными дверцами. Потемневшие от времени обои и закопченный потолок — обстановка небогатая, но все искупали глаза и жадное внимание слушавших.
Он говорил еще долго — о борьбе с государством, о долгих восьми годах в Бутырке, о болезни, о замечательных людях, которых он встретил в камере, о книгах, об устройстве будущей жизни, о братстве всех людей, отвечал на искренние или каверзные вопросы, но силы понемногу оставляли его.
Сильно закашлявшись и покраснев от этого, он устало посмотрел на широкоплечего:
— Извиняйте, осоловел, давно так не ел.
— Ложись-ка спать, мил человек, утро вечера мудренее. А вы пошли работать, слам искать, нечего тут рассиживаться.
Укрывшись пальтишком, гость сквозь слипающиеся веки последний раз оглядел комнату и провалился в сон до самого утра.
Стоило ему подняться, как хозяин, снова сидевший за столом, сгреб в мешочек разложенные перед ним монеты и бумажные деньги.
— Ну что, мил человек, куда дальше? У нас остаться не хочешь?
— Нет, мне к товарищам надо, в Лефортово.
— Кореша дело святое, — одобрительно повел широкими плечами хозяин, — в своем хороводе всегда легче. Да ты не торопись, поешь на дорогу.