Сидор давно прикорнул в уголке, а мы все говорили.
— Ну так что ты предлагаешь, Нестор?
— Политика суть искусство возможного. Да, революцию сделать получится. А что дальше? Внедрить марксовы идеи на совершенно чуждой для них почве? Это убьет страну, вместо диктатуры пролетариата придется строить ее декорацию, а вы сами переродитесь в правящий бюрократический класс, а уж дальше, как учит диалектика, бытие определит сознание.
— Интересные у тебя взгляды для анархиста, — заметил Сергеев под храп Лютого.
— Нахватался разного, пока сидел в Бутырке.
— Ну предположим, а что ты предлагаешь?
Ну я и выдал ту самую «Донецко-Криворожскую республику», только назвал ее «Приазовской Народной».
— Смотри сам: шахты Донбасса и руда Кривого Рога, промышленность Харькова и Луганска — это хорошо, но это только две опоры, плюс рабочим и шахтерам жрать требуется. А вот если в эту конструкцию добавить хлебные районы Таврической и Екатеринославской губерний, выйдет весьма устойчивое образование. Но только если крестьяне поддержат.
— Ты что, за самостийность?
— Ни в коем случае! Как раз такая республика всем самостийникам дорогу и перекроет!
Проговорили мы до самого утра, как я потом осознал, давил на сталинское построение социализма в одной стране и нечто похожее на «народную демократию». Эдакий крестьянский рай. Уж не знаю, насколько я был убедителен, но Сергеев обещал приехать к нам, посмотреть на деяния Крестьянского союза.
Растолкал Лютого, и пошли мы искать кооператоров, но стоило нам отойти от здания бывшей Городской думы, где ныне разместился Совет, как прямо на Николаевской улице нос к носу столкнулись с Петром Шаровским — тем самым агентом, который предал и продал нашу группу десять лет назад.
Итак, она звалась Татьяной
Июль 1917, Харьков
Он побледнел, а потом подскочил ко мне, протягивая руку:
— Нестор! Живой! Здравствуй!
Во мне поднялась такая волна ненависти, что потемнело в глазах. Может, лишь поэтому я удержался и не вцепился ему в горло. А вот Сидор тут же схватил Шаровского за ворот и прижал к стене.
Рука моя шарила в кармане, и я понял, что если не совладаю с собой, то выхвачу револьвер и застрелю предателя прямо тут, среди гуляющей публики. Шаровский совсем спал с лица и затрясся крупной дрожью.
На нас уже оглядывались, а два молодых человека пролетарского вида двинулись к нам с явно выраженным желанием пресечь безобразия.
— Ничего, ничего, граждане, не беспокойтесь. Старые знакомые встретились, — остановил я доброхотов. — Давай, Петя, побалакаем в сторонке.
Едва не рычавший Лютый, крепко держа Шаровского, довел его до подворотни в ближайшем переулке.
— Ну рассказывай, как ты докатился до жизни такой, — процедил я сквозь зубы.
— Нестор, ты о чем? — сделал круглые глаза Шаровский, сообразивший, что прямо сейчас его убивать не будут.
Сидор крепко встряхнул его:
— Ты выдав охранке Сашко Семенюту и Марфу Пивень!
— Нет, нет!
— Не юли, — выдавил я сквозь зубы, — мы разбирали архив гуляй-польской полиции, видели бумаги.
— Нет! Это не предательство! Я случайно! Проболтался переодетому агенту!
— За «проболтался» пятьсот рублей не платят, мы расписку видели.
Колени Шаровского ослабли, он стоял только потому, что его крепко держал Лютый:
— Нестор Иванович! Пощади!
Несмотря на бурю внутри, мне претило вот так убивать человека, и я попытался выкрутить ситуацию в нашу пользу:
— Где сейчас работаешь?
— В управлении милиции Харькова…
— Шпигун??? — взревел Лютый.
— Нет, нет, делопроизводитель!
— Брешеш, вылупок!
— Христом-богом, Нестор Иванович, все, что угодно… — чуть не плакал Шаровский.
— Погоди, Сидор.
Я немного подумал — неплохо будет завести своего агента в милиции Екатеринослава…
— Значит, так. Переедешь в Екатеринослав, там устро…
— Меня же ваши убьют! — взвизгнул Шаровский.
— Не ссы, — я машинально посмотрел вниз, не обмочился ли гаденыш, — не тронут. В Екатеринославе устроишься в милицию на ту же должность.
— Меня не отпустят! — заныл Шаровский.
— Жить захочешь, так отпросишься. Скажешь, по семейным обстоятельствам.