Все ровно не бывает ни в снах, ни в виртуале, даже самые продвинутые игроделы не имеют полной картины и местами просто домысливают или пихают то, что им подобрала нейросетка. А тут все одно к одному, никакие анахронизмы не вылезают, все элементы подходят и сочетаются, как родные, словно каждый пропущен через контроль достоверности с незримым клеймом «Дозволено в 1917 годъ».
Но больше всего в реальности происходящего убеждали мои же двойственные чувства и реакции. Ну вот кто мне этот Шаровский? Мельчайший исторический персонаж, а я его ненавидел без малого до обморока! Или мои знания, которым я же и удивлялся, словно начисто позабыл, откуда они взялись.
Могли, конечно, экспериментаторы в голове подкрутить, но опять же, все слишком логично и последовательно, никаких сбоев или бреда. Так что слова академика о ноосфере я решил считать основной гипотезой. Перенос сознания, получите и распишитесь, вы теперь Нестор Махно и будьте добры соответствовать.
Да, впереди страшное и кровавое время, но что взамен? Даже если знайки меня вылечат, протяну я еще лет десять, пусть даже двадцать. В элиту «вечных», к созданию которой медики и биологи уже придвинулись вплотную, я не попаду, да и что там делать? Нет, впереди скука и прозябание. Дети взрослые и самостоятельные, внуки почти все тоже, так что я ничего не теряю.
А тут — великая война за землю и волю, плюс возможность слегка подправить расклады в пользу гуманизма. Здесь интереснее, так что хрен вам, господа ученые, я остаюсь.
— Синельниково! Синельниково! — заорал кондуктор — Кому в Синельниково, выходи!
На полке ниже чертыхнулся Лютый, завозился, сунул лохматую голову к окну, а потом поднял заспанные глаза на меня:
— Ще година и Катеринослав.
Август 1917, Екатеринослав
Поезд прогрохотал по длиннющему мосту через Днепр, свистнул, пыхнул и с лязгом остановился у перрона, заплеванного подсолнечной лузгой, хрустевшей под сапогами еще сильнее, чем в Харькове. Потускневшие лозунги с призывами к войне до победного конца, поддержки Временному правительству и приветствия будущему Учредительному собранию не разгоняли нависшие над городом угрюмое недовольство. Никакого подобия эйфории полугодовой давности: ораторы еще собирали людей, но уже в десятки раз меньше, и вместо единодушной радости в городе царил раскол. Общественный комитет и губернская управа подчинялись Временному правительству, Миська рада — Раде Центральной, Совет рабочих и солдатских депутатов — вроде бы Петросовету, а Екатеринославская федерация анархистов, само собой, никому.
С вокзала мы вышли на Озерный базар с его большими магазинами и остановились в недоумении: куда дальше? Я вообще озирался в полном замешательстве: ничего, совсем ничегошеньки, похожего на мой родной город!
Сидор, не долго думая, ухватил за рукав первого же прохожего приличного вида:
— Товарищ, не пидкажете, як нам знайти клуб анархистив?
Громадянин от слова «анархистов» дернулся в сторону, но Лютый держал крепко и пришлось отвечать:
— Они в Английском клубе заседают!
— А где это? — я вызволил рукав прохожего из хватки Сидора.
— Так на Клубной же, угол Стародворянской! — бросил освобожденный и побыстрее скрылся, не переставая на нас озираться.
Уточнив дорогу, мы двинулись широким Екатерининским проспектом, в котором я с грехом пополам узнавал проспект Маркса, впоследствии Яворницкого. По оси проходил бульвар с множеством тополей и акаций, дребезжали трамвайчики. Некоторые здания я с трудом, но идентифицировал, некоторые видел в первый раз, особенно на тех местах, где в годы моего детства привык видеть совсем другие. Сейчас же по сторонам поднимались на два-три, редко на четыре этажа присутствия, гостиницы, дом губернатора и прочие солидные заведения. В том числе блестели витринными стеклами банки — Городской, Взаимного кредита, Коммерческий, Волжско-Камский, Азовско-Донской, Петроградский международный…