— Запоминай, Сидор, где какой банк, какие подходы, сколько шагов.
— Зачем?
— Чую, придется нам их экспроприировать.
За почтой, увенчанной конусом граненой крыши, мы свернули налево и через несколько минут добрались до бывшего Английского клуба.
Етицкая сила…
— Оце бардак! — крякнул Сидор.
В доме толклось до хрена народа — одни до хрипоты спорили, другие при этом пытались читать, третьи тут же ели, оставляя после себя куски хлеба, головки селедок и обглоданные кости. Вульгарное понимание анархизма — никакой власти, никакого порядка, слой мусора на затоптанном полу, опрокинутые стулья, содранные местами обои…
— А ну, — рявкнул я, — убрали за собой!
— А ты хто?
— Нестор Махно, Гуляй-Польская группа анархистов.
В комнатах возникло оживление — про нашу деятельность, охватившую половину губернии, знали.
— У нас тут свобода.
— У вас тут срач! За каким хреном вы отняли у буржуазии такое роскошное по обстановке и большое здание? Сидеть и трепаться? По губернии позарез нужны пропагандисты и организаторы! Наша школа в Гуляй-Поле задыхается без знающих товарищей!
Лютый молча нашел где-то веники, мы взялись подметать. Пристыженные анархисты кое-как убрали со столов и даже присоединились к нам, вычистив первый этаж.
Поискав знакомых по прежним временам, я попытался сподвигнуть их на работу в губернии вместо пустопорожних споров, но только два человека согласились поехать с нами. Мы набрали книжек и брошюр в киоске федерации анархистов, а когда вернулись в зал, застали сероглазую барышню, которая просила товарищей пойти с ней на рабочий митинг в городской театр, где намечалось выступление известного агитатора-большевика. Но все присутствующие заявили, что заняты и никак не могут.
Она молча поджала губы, поправила темно-русую прядь, повернулась и вышла.
— Ходимо с нею! — дернул меня Сидор. — Наш поизд тилько ввечери, успеем!
Я и сам думал так же — девушка мне понравилась, к тому же, стоило посмотреть на настроения рабочих Екатеринослава и на большевиков
Догнали ее уже на улице:
— Мы с вами!
— Ой, как хорошо! — ее по-детски пухлые губы растянулись в улыбке. — Вы знаете, я не умею говорить, да и возрастом не вышла. Очень трудно перед рабочими выступать, а нужно! Меня Татьяна зовут!
— Не бойтесь, Танечка, справимся.
И понеслось — митинг в театре, митинг на бетонном заводе, митинг на лесных пристанях… Не хочу хвастаться, но это было сродни избиению младенцев — ну что мог противопоставить мне социал-демократ из пролетариев, все образование которого сводилось к четырехклассной школе и чтению марксистской литературы в кружке? Разве что знание настроений и чаяний рабочих, ну так тут ничего нового: улучшить условия труда, не забирать на фронт, долой буржуев-капиталистов и все такое.
А за мной — тридцать лет опыта депутата Государственной думы шести созывов, подкрепленные несколькими курсами ораторского мастерства и психологии, работа в профсоюзах, знание грядущих событий и тех ям, в которые ухнула марксова идеология. Ну и понимание тактики дебатов — например, в театре я выступал последним.
Несколько раз сорвал овацию под крики «Правильно, правильно, товарищ!», но гораздо больше грело восхищение в глазах Татьяны.
Большевик, не будь дурак, сообразил насчет важности последнего слова и на пристанях записался говорить после меня. Увидев такое, я немедля подбил Таню выступить перед ним, и она, наслушавшись моих пассажей, сумела настолько зажечь аудиторию, что когда оппонент вышел говорить, люди закричали:
— Неверно!
— Правильно говорили анархисты!
— Не забивайте нам головы неправдой!
— Вы говорите неправду!
Утешало одно — по крайней мере, в вопросе о Советах мы придерживались общей позиции: чем больше у них возможностей, тем лучше. Так что после митинга на пристани большевик подошел и добродушно протянул руку:
— Петро! Эк вы меня отстегали, товарищ Махно!
— Нам бы не друг друга стегать, а общих противников.
— Кадетов и самостийников?
— Их самых. Кстати, что у вас в городе, кто верховодит?
Петр выдал все расклады — в Совете сплошь левые, эсдеки и эсеры всех разновидностей, в городской думе, избранной месяц назад, на сто двадцать мест у большевиков двадцать четыре мандата, у меньшевиков шестнадцать, еще сорок пять у эсеров.
— Неплохо…
— Город-то рабочий, сталелитейный завод, железная дорога, фабрики…
— Понятно. А что самостийники?