А ведь Сергеев впечатления фанатика не производит — глаза умные, слюной не брызжет, но ведь пойдет «за партией». Однако капля и камень точит, и я продолжил свои инвективы:
— Скажи ты мне, суровый революционный товарищ, какая трудовому крестьянству разница, кто его давит? Что под буржуями и помещиками хреново, что под пролетариями, а?
Артем предпочел промолчать, тем более мы уже добрались до Гуляй-Поля, и принялся разглядывать дома, сараи и мелькавшие между ними огороды в глубине кварталов. А еще через пару минут водитель лихо затормозил на углу Великой и Пологской:
— Приехали, товарищ Махно!
Едва выбравшись из авто, мы обернулись на хлопок тяжелой двери: из гимназии, прижимая к груди стопку книг, вышел долговязый поп. Настоятель Крестовоздвиженской церкви сделал было шаг в нашу сторону, но увидел Артема и меня, нахмурился и заспешил от автомобиля, взбивая подолом рясы пыль.
— Это что, — махнул ему вслед рукой Сергеев, — закон божий преподает?
— Есть такое дело.
— А куда же смотрит революционный Совет? — съехидничал гость.
— У нас, товарищ Артем, свобода. Хотят люди в церковь ходить — хай их ходят. А если запрещать да закрывать, наплодим обиженных и просто врагов. Лучше так, понемногу, не запретами, а новой жизнью.
— Занятия для всех?
— Не, только для желающих.
— И много таких?
— Пятая часть от всех учащихся. Да и тех по большей части батьки с матерями заставляют.
— Добренький ты, товарищ Махно.
— Я не добренький, я энергоэкономный.
Бывший студент Императорского Высшего технического училища аж вытаращился — ну никак он не ожидал таких слов от человека, не закончившего даже школу.
— Это где ты таких слов набрался?
— Тюрьма и каторга, каторга и тюрьма. Чтобы не сойти с ума, нужно занятие, вот я и грыз науки.
Так-то да — в тюрьмах-то и библиотеки имелись, и образованные товарищи лекции читали, и самообразованием многие занимались. За девять лет не только гимназический курс одолеть можно, но даже университетский, многие после отсидки вполне приличный уровень имели, хоть и без дипломов.
— Что, и английский там выучил? — прищурился Артем.
— Right there indeed.
Но эту сказочку хорошо втюхивать тем, кто меня не знает, а вот приедет Петя Аршинов, с которым вместе сидели, что я ему отвечу? Припал к неизвестному источнику по пути из Москвы в Гуляй-Поле? Не смешно…
— Возвращаясь к нашим баранам, так скажу: нехрен самим себе создавать препятствия, чтобы потом их героически преодолевать. Если честный трудяга хочет в церкви молиться и попам за требы платить, хай его, мне это не мешает. А запретить — зря людей злобить.
Мы добрели до Совета, где оторвавшаяся от «ундервуда» Татьяна доложила, что Савва уехал в Пологи, товарищ Крат в пулеметной команде, а Лютый в школе актива.
Пока мы носились по уезду и разговаривали, чувство голода молчало, но стоило добраться до дому, как наши животы синхронно заурчали. Я полез в стол, где всегда хранил горбушку, но вскочила Татьяна:
— Ой, хлопцы вам поесть оставили!
Она вытащила из Саввиного закутка и водрузила на стол укутанный в тряпки чугунок.
Большая часть делегатов Совета и членов группы анархо-коммунистов ели по домам, но некоторые, вроде меня, Крата или Лютого, из-за постоянных разъездов не всегда могли себе такое позволить. Да и остальные тоже тратили много времени — Гуляй-Поле раскинулось вдоль Гайчура на добрых три версты, дойти до дому и обратно нужен час, а попутная телега или повозка не всегда появляется в нужное время. Лютый даже шутковал, что надо ездить на автомобиле — не только быстро, но и показывать, кто тут главный. Пришлось слегка дать по шее за неподобающие идеи, и найти по соседству с Советом жинку, чтобы готовила на всех. Уж чего-чего, еда у нас не пропадет — это Таня ела как птичка, а хлопцы наворачивали так, что за ушами трещало. Удивительно даже, что сумели не сожрать все до донышка.
В чугунке нам оставили борща — еще теплого, на свиной грудинке, такой густоты, что в него можно поставить ложку и она не упадет.
На столе появились две тарелки, маленький кувшинчик со сметаной и четверть краюхи ржаного хлеба. Еду мы поглотили с такой скоростью, что я не успел толком оценить вкус настоявшегося борща или пожалеть об отсутствии пампушек с чесноком.
Вытерев корочкой тарелку досуха, я привалился спиной к стене и вздохнул. Насытившийся Сергеев, тем не менее, решил продолжить нашу дискуссию: