— Ну ладно, попов разрешаешь. А что насчет самостийников, тоже разрешишь?
После еды хотелось распустить ремень и вздремнуть, но коли уж начал, так надо доводить дело до конца:
— А вот тут не путай, тут другой поворот!
— Ну-ка, ну-ка…
— Если бы они сидели в «Просвитах» и тому подобном — так на здоровье. Но ведь они не удержатся, полезут свои порядки устанавливать, и без драки не обойдется.
— А почему с ними драка, а с попами нет? — Сергеев устроился поудобнее.
— Может, и с попами придется. Это как народ решит, но кто-то их любит, кто-то нет, а в целом ровно.
— Погоди, погоди, Нестор, а если народ пойдет за самостийниками?
— Ну, значит мы плохо агитировали и плохо работали. Но ты же сам видел настроения и слышал, что дедок сказал, «черт батька знает, откуда они взялись на наши головы, не надо нам таких».
Еще час мы лениво спорили о национальном вопросе, причем Артем опирался на ленинские статьи. А я жалел, что у меня нет под рукой полного собрания сочинений, чтобы ткнуть товарища Сергеева в резкую перемену позиции Ленина, странным образом совпавшую с переездом в Австро-Венгрию. Раньше-то он за федерацию топил, а тут вдруг начал про создание отдельных от России национальных государств. Ох, неспроста это, неспроста.
Понятное дело, что в условиях революционного хаоса возможности удержать всех вместе не случилось, но зачем же процессу распада потакать? Причем ведь большевики все равно в итоге забрали Украину, но для умиротворения самостийников пришлось начать «украинизацию», которая большинству в хрен не вперлась.
За окном совсем стемнело, и только тут я заметил, что все это время Татьяна сидела тихой мышкой и слушала наши дебаты, глядя на меня восторженными глазами влюбленной в профессора студентки.
— Танечка, а вы что же так поздно?
— Ой, так товарища Сергеева устроить надо!
— Не надо, я тут прекрасно переночую! — отказался Артем, указывая на топчанчик, на котором любил сидеть Сидор.
— Точно? Наши могут и ночью нагрянуть, разбудят.
— Не впервой, идите.
— Ну, тогда мы по домам. Таня, давайте-ка я вас провожу!
Оставив Артема укладываться, я взял ее под ручку, и мы побрели по улочкам под светом звезд. И с каждым шагом Татьяна все сильней прижималась ко мне, а я, старый пень в молодом теле, млел от этого и не знал о чем говорить.
Но жила она недалеко, молчание долго не продлилось. Я довел ее до половинки хаты, в которой она жила вместе с Кузьменко, выпростал руку и уже открыл рот для прощания, как Татьяна выпалила:
— А хотите, я вас чаем напою?
— А как же Агафья, мы не помешаем?
— Нет ее, — пискнула испугавшаяся своей храбрости Татьяна, — в Александров уехала.
Чаем, значит. В годы моей молодости приглашали винду переустанавливать — знаем мы эти фокусы, но к чему кобениться, если я сам этого хочу?
— А напоите.
Мы даже не стали зажигать керосиновую лампу, а принялись раздевать друг друга, едва зашли в хату, задевая за стулья и скамейки, раскидывая пальто, френч, блузку и прочие тряпки по сторонам.
Роскошная по нынешним временам железная кровать взвизгнула пружинами, когда мы в обнимку почти упали на нее, а потом заскрипела часто и ритмично, под аккомпанемент криков и вздохов.
Наконец, Таня засопела, закинув ногу мне на живот, обняла и приткнулась теплой и мягкой грудью к боку. Я перебирал ее волосы и пропустил момент, когда она заснула.
А я чувствовал помеху, словно вокруг летал комарик и своим зудением мешал заснуть мне. И с каждой секундой эта помеха становилась все назойливей, стараясь полностью завладеть моим сознанием. Перед глазами поплыли картинки ФЦМН, меня словно звали бросить Гуляй-Поле и вернуться.
Наверное, доктора и академики выдернули бы меня обратно в XXI век, но я уткнулся носом в русые пряди. Слишком реальный, слишком близкий запах чистых женских волос перебил тянущую меня обратно помеху. И одновременно я понял, что это точно не иллюзия, все по настоящему — и эта девочка, доверчиво спящая на моем плече, и Гуляй-Поле, и революция, и друзья. Но также что это последний шанс уйти в прежнюю жизнь и надо выбирать либо-либо.
И я выбрал.
Здесь я молод и здоров, я многое могу поправить, а что насчет смерти — так помирать в обоих случаях, только там развалиной, а здесь героем!
Так что гори, мой век, синим пламенем, я остаюсь!
Нет, ребята, пулемет я вам не дам…
203… год, Москва, ФЦМН ФМБА РФ
Никита Игоревич развернулся в охватившем его кресле:
— Я так понимаю, все плохо?
Молодой подающий надежды доктор наук тут же затараторил: