— Ну что вы, все параметры в норме! Артериальное сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят, оксигенация девяносто семь…
Академик прекратил барабанить по стеклу, повернулся и бросил на своего сотрудника начальственный взгляд такой тяжести, что доктор сбился, замолчал и некоторое время открывал и закрывал рот, как рыба.
Хозяин кабинета отошел от окна и уселся за стол напротив коллеги по Академии:
— Такие вот дела, Никита Игоревич. Сделали все, что смогли.
— Он ведь жив?
Академик поморщился, как от надоедливой боли:
— Тело живо и функционирует. Но вот с высшей нервной деятельностью…
— Энцефалография?
— Никита Игоревич, мы с вами профессионалы. Все необходимые исследования и анализы сделаны, не сомневайтесь. До вчерашнего дня все шло отлично, даже лучше, чем мы рассчитывали. Со второго захода запустили процесс регенерации и ожидали, что за неделю добьемся положительной динамики. Во всяком случае, все показатели позволяли на это надеяться.
— Так что же случилось? — Никита чуть наклонил седую голову.
— Я бы сказал, что душа отлетела.
— А если без метафизики?
— В процессе вывода мы столкнулись с непредвиденными трудностями, ранее такие не встречались. У меня даже сложилось ощущение, что сам Константин Иванович не захотел, так сказать, возвращаться, но это, как вы понимаете, не более, чем ощущение.
— Перспективы?
Академик посмотрел прямо в глаза коллеги и хотел было сказать, что никаких перспектив нет, но вместо этого сказал то же самое, что неоднократно говорил родственникам безнадежных пациентов:
— В таком состоянии мы можем держать Константина Ивановича сколь угодно долго, минимальные шансы все-таки существуют.
Никакого шанса, конечно, не было, и Никита Игоревич понял это по дрогнувшему взгляду академика.
Октябрь–ноябрь 1917, Гуляй-Поле
Спал я как убитый, проснулся оттого, что Татьяна в ночной рубашке до середины икр и накинутой на плечи шали возилась у вмурованной в печь плиты, хорошей такой чугунины, даже с круглыми конфорками из колец разного диаметра. Внизу дрова горят, нагрев регулируется количеством снятых колец, больше снял — больше огонь. По нынешнем временам почти хайтек, до газовых плит, не говоря уж об электрических, еще лет пятьдесят, если не больше.
С хрустом потянулся и улыбнулся во всю пасть — ничего не болит, тело аж звенит от переполняющей силы и здоровья! Вспомнил, что у Махно был туберкулез, прислушался к себе, подышал… нет, ничего подозрительного. Может, полгода на свежем воздухе, с хорошим питанием и конным спортом так повлияли, может ноосфера действует, так сказать, минус на минус дал плюс — из двух больных получился один здоровый.
Сел, спустил на дощатый пол голые ноги, на скрип кровати тут же обернулась Таня, а я раскинул руки для объятий, и она тут же бросила готовку и метнулась ко мне на колени.
— Доброе утро, — по моему плечу рассыпались русые волосы.
— Доброе, — поцеловал я серые глаза.
— Как же хорошо! — кошечкой потянулась Таня и тут же вскочила и кинулась к плите: — Ой, подгорит!
Она загремела посудой, а я одевался и со все той же улыбкой в пол-лица следил за ней, за ловкими руками, узкими лодыжками и приятными округлостями.
Ха-ра-шо!
Умылись, поели и вышли вместе, а по дороге пересеклись с Лютым. Сидор поначалу мазнул по нам недоразлепленным со сна глазом, потом встрепенулся, выпучил зенки, открыл рот, но промолчал. Зато всю дорогу, если Таня не видела, строил мне рожи и подмигивал, пришлось кулаком погрозить.
В Совете заседал Сергеев.
Заседал за столом, на котором стояла миска с галушками. Стояла, как нарочно, наравне с его ртом, так что даже тянуться не приходилось. Рядом с ним сидела та самая жинка, что готовила на всех и чей муж воевал вроде бы на Румынском фронте. С утра она принесла еды на день и теперь, подперев щеку рукой, с умилением смотрела, как трескает товарищ член ЦК РСДРП (б).
Артем, верно, крепко занят был галушками, потому что совсем не заметил нашего прихода, да и мы при виде такой картины застыли в дверях, но он вскоре поднял глаза и, наконец, увидел нас.
Проглотив последнюю галушку, он едва не подскочил:
— Ехать пора, в Пологи, на поезд успеть!
Сидор, все так же ехидно усмехаясь в закрученные усы, вышел, но почти сразу вернулся из соседнего сарая несколько обескураженным:
— Авто не едет.
Следом зашел водитель, вытирая перемазанные маслом и нагаром руки не слишком чистой тряпкой и сумрачно добавил:
— Вчера подшипник перегрелся, перебирать надо.