Можно подумать, что это турки-османы так плохо влияли, так нет — в Финляндии, немедля по обретению независимости, начали бродить мысли «А не объединить ли нам все угро-финские земли аж до Урала?» Те же поляки сколько с «границами 1792 года» бегали?
Плохо, когда большое государство распадается. Мало того, что связи рвутся с кровью, с мясом, так еще все со всеми грызню начинают — где чья земля. И в гражданскую так было, и в девяностые, что у нас, что в Югославии, насмотрелся. И потому белогвардейский лозунг «Единая, неделимая» не то, чтобы разделяю, но понимаю.
В контору Азово-Донского банка я вошел тихо и скромно. Но вот хлопцы, числом человек двадцать, слишком громыхали сапогами и винтовками, а уж надетые на них балаклавы вообще привели служащих в состояние тихой паники.
— Добрый день, господа, — подошел я к окошку.
— Ва-ва-ва… — ответил молодой человек в конторских нарукавниках.
— Полностью с вами согласен, погода нынче просто великолепная. Но, к сожалению, времени разговаривать о погоде у нас нет, а вот повидать управляющего хотелось бы.
Нервы у главы отделения оказались покрепче, чем у его сотрудников: глаза не бегали, пот не выступал, только слегка гуляла рука, которой он принял мандат. И это несмотря на мой черный френч, черную портупею и черный пистолет в черной кобуре, не считая двух ребят, вставших с винтовками «к ноге» у двери.
— Сколько? Что? — глаза управляющего вылезли на лоб. — Нет, это… это никак невозможно, поймите, товарищ…
— Махно. Нестор Махно.
— Да, товарищ Махно, это должны решать директора…
— Вот и вызовите их срочно, а пока…
На стол грохнулся диск от «льюиса», набитый патронами.
— Вы знаете, что это?
— Н-нет… Что-то военное?
— Магазин к пулемету. Мы договоримся, или добавить к нему сам пулемет?
Скорее всего, это лишнее, мы бы и так добились своего, но грешен, люблю иногда выпендриться, а хороший понт дороже денег.
Оставив в Азово-Донском банке те самые двадцать человек грузить ценности на собранные около станции подводы, а также дожидаться директоров, мы отправились по Соборной дальше. Слух о людях в масках и с пулеметами опережал нас на пару кварталов, и в дальнейшем никаких проблем не возникло, даже в тех отделениях, где управляющие предпочли смыться.
Проблемы возникли часа через два, когда охрана доставила повозки к поезду, и мы уже перегружали экспроприированное. Если военный комиссар Временного правительства Мартынов предпочел сложить полномочия и раствориться в неизвестности, то правительственный комиссар Добченко переобулся в прыжке и ныне представлял в уезде Генеральный секретариат. Заодно из стоявших в городе запасных частей самозародился «гайдамацкий курень».
Вот этих самых гайдамаков, человек триста-четыреста, по виду пока неотличимых от обычных солдат — в серых шинелях, обмотках и уже в папахах по зимнему времени — заполошно пригнали на станцию. Из пяти или шести офицеров только один выделялся криво пришитым к папахе и спадавшим до плеча красным шлыком, символом принадлежности к козачеству.
Наши хлопцы, поскидав кожушки и прочую верхнюю одежку, чтоб не мешала, передавали по цепочке в полуоткрытые двери привезенное — деревянные ящики, банковские корзины и засургученные мешки. Сложенные в повозках винтовки в глаза не бросались, оттого старший над гайдамаками, в погонах капитана, приказал немедленно прекратить.
— Прекратить что? — удивился Вертельник.
— Погрузку! — офицер покраснел от неожиданной промашки.
— Мандаты…
— Что-о-о? — раненым оленем заревел капитан и покраснел еще больше.
— … у вас есть? — все так же невозмутимо поинтересовался Борис.
В суматохе первых революционных лет идея документального оформления действий имела два полюса: либо полное отсутствие письменных приказов, указаний и полномочий, либо, наоборот, изобилие таковых. Вторым подходом грешили большевики и дорвавшиеся до власти выходцы из низов, прикрывая безудержным бумаготворчеством свою тщательно скрываемую неуверенность. А вот разного рода «бывшие», наоборот, не утруждались особенно — привыкли, что все и так подчинялись.
Вот и капитан — послали наводить порядок, пресекать и курощать, он и помчался, позабыв про документы.
— Я действую по приказу делегата Генерального секретариата Центральной Рады Украинской республики!
— А що ж ти росийською мовою? — съехидничал Лютый. — Чи украинськой не знаеш?
— Я дею…диячу…с приказом… с наказом… с универсалом… тьфу, твою мать!