— Ну, так, — неохотно кивнул Крат. — К чему клонишь-то?
— Сколько у нас людей военное обучение прошло? Сколько у нас винтовок? Пулеметов? Какой запас патронов? Сколько у нас врачей? Бинтов и лекарств всяких? Если завтра в поход, то кто у нас старший в обозе? Сколько у него подвод? Карты у нас есть?
Под валом вопросов лица у товарищей вытягивались все больше и больше. Действительно, пользуясь относительной малочисленностью, мы пока все делали кустарно — бежим, спешим, на ходу чего надо и не надо хватаем, отчего теряем много сил и времени.
— У нас всеми делами Совет занимается, — уперся Крат. — Что людьми, что оружием.
— Не всеми. Но мыслишь правильно, штаб надо создавать на основе Совета, на случай если нас завтра разгонят.
— Хто?
— Да кто угодно. Хоть Рада киевская, хоть большевики, хоть германцы, если фронт рухнет. Мы же на всякий случай готовимся к работе в подполье, вот нам штаб и нужен.
— Тоди в головни пропоную Белаша, — предложил Савва. — Вин товариш серйозный та надийный.
Закончили заполночь, одно счастье, что я теперь живу совсем рядом — Агафья Кузьменко, посмеиваясь, нашла Татьяне другие пол-хаты. Ну и мне заодно, мы открыто жили вместе и даже совершили первую «запись акта гражданского состояния» в Совете. Хлопцы требовали устроить свадьбу в полный рост, но пока не время.
С жильем-то в Гуляй-Поле непросто, хотя казалось бы — множество мужчин призвано в армию, чуть ли не в половине домов бабы в одиночку хозяйство тянут, любая будет рада подспорью в виде платы за комнату-другую.
Но нет — почти у каждой есть приймак. Тот самый сербский полк понемногу отправляли на фронт, в селе остался только запасной батальон. Вот братьев-славян и растащили по хатам и хатынкам во «временные мужья» — поначалу зазывали крышу починить или огород вскопать, кабанчика заколоть или какую другую тяжелую работу сделать. Приглядывались, выбирали, даже пару раз молодицы поцапались, кому видный мужик достанется. Вот так мало-помалу и переехали запасные «на квартиры», вместе с унтерами и офицерами — женской ласки всем хочется. Оттого-то на наши фокусы с пулеметной командой и смотрели сквозь пальцы. Идешь так по селу — здесь солдат лошадь чистит, там стены белит, чуть поодаль топором тюкает… Старая традиция, еще с козацких и чумацких времен, когда мужья уезжали из дома надолго, порой на несколько лет, а то и больше.
Так что без Агаши вряд ли бы удалось найти жилье. Конечно, я мог, как председатель Совета, потребовать или просто реквизировать, но зачем, если можно тихо-мирно и ко всеобщему удовольствию? А что водопровода или канализации нет — ничего, мы привычные, я еще застал повсеместное распространение в деревнях «скворечников» и беготню на колодец или колонку с ведрами. Не говоря уж про газ, который и в мое время не до всех добрался.
Главная же проблема не в этом: ну вот как выбираться из-под одеяла, если тебе в плечо сопит Татьяна? Теплая, мягкая и заводная… Не буду же начальнику втирать, что в лифте застрял, поскольку сам начальник и есть.
Пересилил себя, оставил ее досыпать, да пошел до Совета, разбираться с Фидельманом и гостями. Из всех троих на ногах был только круглолицый, с хмурым видом черкавший карандашиком в блокноте и поминутно хлебавший воду из большой кружки.
— Что, плохо?
Он поднял зеленоватое лицо и выдавил:
— Ой, шпатне… плохо. Напоили…
— Чем же вы так нализались, а?
— Да уж не добрым пивом… Нехутна палена лиховина…
— Чего-чего?
— Ныни вспомену… зараз… — он сгреб кружку и влил в себя всю воду до последней капли. — Ох… домача водка!
— Самогон, что ли? Горилка?
Его аж замутило.
— Бу-га-га! — заржал от двери бесчувственный Лютый.
— Сидор, ты лучше найди, чем гостям поправиться, а то помрут ненароком.
— Зараз!
Обернулся он быстро — круглолицый всего вторую кружку допил.
— Во! — Лютый сдвинул бумаги и поставил на стол бутыль литра на три, в которой бултыхалось сильно меньше половины мутноватой жидкости.
Круглолицего снова замутило, но он переборол себя и пододвинул кружку, Сидор с готовностью занялся разливом.
— Стой, куда??? Ему поправиться, а не напиться снова! — едва успел я остановить широкий душевный порыв.
Гость зажмурил глаза и замахнул налитое.
А потом, сморщившись, как печеное яблоко, хватал себя за горло и шипел сквозь сжатые зубы, и только минуты через три все улеглось и притихло, а он порозовел, пригладил волосы и сразу же схватился за карандаш и блокнот.
— Чего ты там пишешь?
После опохмела, когда внутреннее неустройство прекратило томить и мучать, он даже заговорил чище, мешая почти понятные слова с русскими и украинскими: