Я судорожно перетряхивал все, что помнил о революции и гражданской войне на Украине — об УНР, Директории, взятии Муравьевым Киева, «советско-украинской войне», германской оккупации, державе Скоропадского, отступлении к Царицыну — но черт меня возьми, я ничегошеньки не помнил о перевыборах Рады! Из чего напрашивался вывод, что-либо их не случилось вовсе, либо, что гораздо вероятней, большевики с ними облажались и перешли к силовому решению проблемы.
— Нет, Артем, не выйдет.
— Почему?
— Ну, Винниченко, может, и согласится, он достаточно левый.
— Да там кроме него полно эсдеков и эсеров!
— Украинских эсдеков и украинских эсеров.
— И что? Это наши товарищи!
— Не думаю, что это повлияет. Логика развития событий потащит их в сторону национализма. Вспомни, лет десять назад европейские левые клялись выступить против империалистической войны, а как только она началась — дружно поддержали свои власти!
Артем крякнул — крыть было нечем. Несмотря на громкие резолюции и манифесты конгрессов Второго Интернационала с требованиями борьбы против войны или использования возникшего в ее ходе кризиса для социальной революции, с началом Первой мировой большинство соцпартий призывало либо к прямой поддержке правительств, либо ко временному отказу от активной борьбы.
Конечно, были еще всякие там циммервальдские отщепенцы, которые через пару лет вольются в Коминтерн, но они погоды не делали.
— Вот ты говоришь «товарищи», так к нам один такой приезжал, эсер украинский, и прямо говорил «Геть москалей!». Дескать, как только геть, так сразу и заживем!
— Ну, это же выражение борьбы за национальное освобождение.
— Ага, а что для хлебороба поменяется? Раньше начальство сидело в Питере, а теперь в Киеве, вот и все!
— Знаю я твои анархистские штучки, — наконец-то улыбнулся Артем. — Но что конкретно ты предлагаешь?
— Пока оставить Раду в покое, хай они свою власть устанавливают, все равно долго не продержатся, немецкая оккупация неизбежна.
— Да, ты уже говорил, но не объяснил, почему ты так считаешь.
— Все просто. Фронт развален, у нас нет армии, зато здесь, — я обвел рукой комнату, как бы охватывая всю Украину, — полно хлеба. А у Германии хлеба как раз нет, зато есть армия.
Не знаю, насколько успешно я ему мозг проклевал, но долбил в ту же точку — буферная республика, а уж как ее назвать, дело десятое, Донецко-Криворожская или Украинская Советская. А на Правобережье пусть Центральная Рада разбирается.
Пока.
Главное, не пытаться проглотить все и сразу и не замахиваться на боевые действия, еще навоюемся до тошноты. И готовить радостную встречу оккупантам — подполье, связи, партизанские отряды, схроны и так далее.
С завода в город выбрались быстро — из депо по соседству как раз выпустили трамвай, и мы с шиком доехали в центр, где нас дожидались еще два тихих дела. Шнырявший по улице мальчишка, получив от нас несколько банкнот, умчался в здание городской думы, а мы завернули за угол, поставили Лютого с Фидельманом наблюдать и принялись ждать.
Шаровский даже не приволок группу захвата, чего я опасался, а пришел один, как и требовалось. Но при этом его заметно бил озноб — то ли от холода, то ли с переляку.
— Здоровеньки булы, — начал он.
Ага, процесс украинизации в городском управлении милиции идет полным ходом.
— День добрый. Времени мало, слушай и запоминай, теперь все сведения будешь передавать вот этому человеку, — я ткнул в плечо Голика, — и указания получать тоже от него. Держи.
Шаровский подрагивающими руками принял тяжеленький сверток, перевязанный шпагатом:
— Что это?
— Не боись, не бомба. Это деньги, можешь тратить, как сочтешь нужным.
Керенок в Александрове мы нагребли килограммами, цена их стремительно летела вниз, и я счел за благо избавиться от них хоть с какой-то пользой.
— Спасибо! Очень кстати!
Голик и Шаровский быстро уговорились о связи и встречах, а напоследок Шаровский повернулся ко мне и выдавил:
— Шофер…
— Что шофер?
— У тебя там шофер есть, с автомобилем, да?
— Предположим.
— Так его Добченко специально подставил, чтобы знать, что у вас творится.
— Разберемся, — кивнул Голик и Шаровский, прижимая к груди сверток, засеменил в сторону управы.
Мы же двинулись в противоположном наставлении. Адрес гласил «Воскресенская улица, дом Миренбурга, в четвертом этаже».
Доходный дом из красного кирпича венчала башенка над угловым эркером, швейцар пропустил внутрь только после демонстрации конверта с адресом. Барашек механического звонка у потускневшей таблички «А. И. Ольшанский, коллежский асессор» провернулся и выдал дребезжащий звук, на который дверь открыла пожилая горничная с надменностью английской королевы.