В тесноте, конечно, не в обиде, но уж больно ядреные запахи от смазанных дегтем и свирепой ваксой сапог. А уж если кто решит перемотать портянки — вообще сливай воду. Даже несмотря на то, что ее в паровоз наливать надо и на остановках можно хоть немного продышаться. Но делать опись добытого неудобно — и вагон трясет, и товарищи толкают.
Так что мы больше спорили, весь «штабной» вагон пересобачился, отпускать меня в Киев или нет, если в Екатеринославе такие ужасы творятся. Но кое-как договорились — все равно наших делегатов туда семь человек едет, пусть будет на одного больше, в группе затеряться легче. А ребята, если что, прикроют.
День ушел на перевозку со станции и складирование, на выселение остатков Гуляй-Польского коммерческого банка и загрузку его подвалов, а также на определение порядка охраны и назначение караулов, за которые решительно взялся Дундич. А Крат, сведя воедино все описи, уставился на меня широко открытыми глазами и едва шевельнул губами:
— Бронепоезд нужен.
— Чего-о-о?
— Бронепоезд, — стряхнул оцепенение Крат. — Столько денег, никак без хорошей охраны нельзя.
— Да где же я тебе его возьму?
— В Киеве присмотрись.
— Да что там, бронепоезда на базаре продаются, что ли?
— Может, и на базаре. Ты голова, Нестор, вот и думай.
День спустя десять человек дожидались поезда на Чаплино — семь делегатов, включая Вертельника и Леву Шнайдера, командированный в Киев якобы за деталями водитель «фиата», Сидор Лютый и невзрачный солдатик в папахе, куцой шинели без погон и стоптанных сапогах.
Тщательно подобранный внешний вид дополняли моя забинтованная голова и врачебно-отпускное свидетельство.
За спиной остались регулярные поездки по волости, которые приняли на себя Крат и Савва — и за военной подготовкой присмотреть, и за товариществами. Поместья-то экспроприировали в расчете на работу общими силами, но в некоторых проявилась неприятная тенденция растаскивать панское имущество по норкам и забивать на совместный труд. Вот и приходилось непрерывно держать руку на пульсе, да еще не спускать глаз с кулачья.
Вполне многочисленные аватары Софрона Глуха и Луки Гречаного засели на хуторах, в тщательно побеленных хатах, щеголявших не плетнями, а дощатыми заборами. К себе куркули никого не пускали, но каждый раз, явившись в Совет, ныли и нудели. От всех повинностей отбояривались скудностью и запустением, чуть ли не тыча в нос латанными опорками и заштопанной одеждой, но душок самогона, их сытые жеребцы и ухоженные повозки-тавричанки говорили совсем обратное. Несколько утешало, что молодая поросль глухов и гречаных, хоть и франтила напропалую шелковыми рубахами, картузами с лаковыми козырьками, сияющими сапогами в зеркально блестящих калошах, но все больше и больше втягивалась в наши дела. Как ни крути, а когда все сверстники заняты военным обучением, читают умственные книжки и другими делами сообща занимаются, это куда интереснее, чем слушать бубнеж очередного Луки Карпыча или Софрона Мосиеча.
Но я все больше утверждался в мысли, что пора делать Культпросвет, реально существовавший при штабе Махно. Не одними же гулянками с выпивкой развлекаться, а синематографов на всю волость две штуки. Только на кого эту задачу вешать, пока неясно: у тех, кто может потянуть, вроде Белаша или Шнайдера, уровень культуры и образования слабоват, плюс своих дел навалом. А тех, кто подходит по уровню, как Татьяна или Агаша Кузьменко, хлопцы пока не очень воспринимают.
В Часовой пристроились в вагон 3-го класса, и я наладился поспать, но тут Вертельник некстати дочитал книжку, которую он мусолил уже целый месяц — сочинение профессора Градовского о местном самоуправлении в Европе и России. Боря некоторое время хмурил лоб, разглядывая облупившуюся краску на дощатых перегородках, а потом повернулся ко мне:
— Есть вопрос, Нестор.
Я обреченно кивнул.
— Вот были выборы в Учредилку, чего мы не участвовали?
Ого, какие глубины интересуют! Остальные, кстати, тоже подтянулись и смотрели на меня с любопытством.
— Мы, Боря, анархисты, потому власть, которая присвоила себе право распоряжаться нашей жизнью и смертью, не любим, так?
— Так.
— В особенности не любим что она состоит из совсем неизвестных нам людей.
— Так в Учредилку мы выбирали известных кандидатов! — влез Шнейдер.
— И кого?
— Так этого, кооператора, как его, Сторубеля, во!
— Это по списку «Селянской спилки». А по большевицкому Ворошилова и Петровского, — добавил Вертельник.