— Ну хорошо, предположим, всех троих мы знаем с детства, — от моих слов ребята ухмыльнулись, — работали вместе, по тюрьмам сидели и так далее. А сколько всего членов в Учредительном собрании?
Вертельник взлохматил затылок:
— Восемьсот, кажись.
— Ага, и скажи мне, Лева, сколько из них тебе лично известны?
— Ну… Чернов, Спиридонова, Гоц… а, Керенский еще!
Ребята снова заулыбались — баечка о бегстве председателя Временного правительства в женском платье уже ушла в народ.
— Грушевский… Авксентьев… а, Брешковская!.. Винниченко же… — напряженно вспоминали ребята.
— А! — обрадовался Шнейдер. — Абдуррахман-хан! Я в газете читал!
Грохнул взрыв смеха — ну где мы, а где неизвестный нам, судя по имени, туркестанец?
— Погодь, погодь, — заволновался Вертельник. — Карпенко же, Елисей!
— Тот, что у Кригера токарем работал? — вскинулся Лева.
— Ага, он потом в Юзовку уехал, конторщиком на рудник. Сестра мне его баяла, что он в Учредилку избирался!
С грехом пополам вспомнили еще пяток человек, по большей части эсеров.
— Ну вот, пусть, для ровного счета, мы слышали про двадцать депутатов и одного даже знаем лично, а все остальные вообще нам неизвестны, — распрощался я с надеждами поспать. — И вот получается, что эти чужие дяди и тети будут определять, как нам жить и что нам делать. Ладно еще Карпенко что-то про нас знает и может решать не наобум.
Хлопцы задумались, подсчитывая про себя, какую долю голосов составляют известные им люди.
— Основополагающий принцип демократии — «подчиняюсь только тем, кого избрал», но при таких выборах получается, что мы избрали ну пусть двадцатерых, но подчиняться должны восьмистам посторонним людям, о которых мы ни сном, ни духом. Более того, мы голосовали за списки партий, то есть не за наши насущные потребности, а за их партийные программы.
К нашим разговорам прислушивались в отсеках справа и слева, понемногу любопытные набились в проход и заполнили своими головами оба просвета между перегородками и третьими полками.
— Так выбирали ту, которая больше по душе! — влез рябой мужик со шрамом через висок. — Я вот за эсеров голосовал.
Ох, сейчас придется всему вагону теорию демократии объяснять. Но коли назвался груздем…
— И что, прямо все-все у них нравится?
— Ну, почти…
— Вот, и это сейчас, когда все партии стараются удовлетворить наши запросы. А чем дальше, чем крепче они засядут во власти, тем больше вырастет твое «почти». От тех же большевиков еще наплачемся, помяните мое слово.
Слушатели зашумели, в который раз обсуждая, какие партии правильные, а какие нет.
— А ну тихо! — гаркнул рябой. — Хай умный человек скажет.
Его, как ни странно, послушались.
— Еще скажу, что у эсеров список составляли до раскола на левых и правых, так что выбирали в основном правых.
— Подумаешь… — буркнули из-за спин.
— Тихо! — еще раз пригрозил рябой. — А что насчет Советов, как с ними?
Вот же любопытный какой, не дает по-быстрому закруглиться!
— Если без партийных списков, то годно.
— Это почему же? — прищурился рябой.
— Советы, дядя, устроены совсем иначе.
— Чойта? Точно так же выбирали!
— Так, да не так. Вот ты какой Совет выбирал?
— Дык в роте, — потер он рубец на виске.
— То есть всех, кого выбирали, ты знал?
— А как же! В одних окопах сидели, одних вшей кормили!
— Вот, то есть выбрали тех, кто все ваши беды и болячки знает досконально, — я подвинул вещмешок поудобнее под спину. — А полковой Совет?
— Не, туда Ваську Синцова из ротного отправили, мы его не выбирали.
— То есть получается, раз полковой Совет вы не выбирали, то и подчиняться ему не должны?
— Как это? Они же все наши там… Зачем тогда Советы?
— Затем, чтобы никто тебе свою власть навязать не мог. Ежели полковой Совет решил, а ротный не утвердил, то вы решение полкового выполнять не обязаны. Но ежели большинство за полковой Совет, то вы не должны большинству мешать.
— Мудрено, — задумался рябой, а потом просвелел: — Это что же получается, кажное решение мы должны сами утвердить?
— Именно. Если раньше вам сверху приказывали, царь там или генералы, то при Советах вы все решаете сами. И сами за решения отвечаете.
— Как в общине, на сходе! — влез растрепанный паренек в такой же, как у меня, шинели.
— Примерно так.
Поезд давно прогрохотал по Амурскому мосту через Днепр, сошли на пересадку ехавшие в Кривой Рог, кондуктор уже выкрикнул Пятихатку, я все еще мозолил язык. Разошлись только после Користовки, когда сил у меня уже не осталось, а шум в голове настоятельно требовал, чтобы я прилег и поспал.