Которому никто не рисковал поставить диагноз.
Пришлось наплевать на порядки и субординацию и через головы напроситься к Никите.
Он лично возился со мной часа три, не меньше, задействовав, наверное, все возможности Кремлевки. Наконец, он снял виртуальный шлем, пригладил седые волосы и выдал неутешительное:
— Ну что тебе сказать, Костя… дальше только хуже.
Услышать эдакое от старого приятеля, академика и знаменитого врача, прямо скажем, неприятно, но лучше уж так, чем неведение.
Бионическое кресло плавно встало вертикально и выпустило меня из объятий, я шагнул к Никите:
— Не первый день друг друга знаем, говори прямо — сколько мне осталось?
Никита, укладывая диагностические приборы в ячейки, шевелившие бархатными ворсинками, словно живые, бросил косой взгляд, на секунду задумался и выдал:
— При той же схеме год-полтора, может два… Но бывает и дольше.
Во фразе ощущалась некая недоговоренность, а мне совсем не улыбалось медленно угасать остаток жизни овощем под аппаратами и препаратами, поэтому, отбросив экивоки, я вцепился в Никиту:
— А при другой схеме? Если поменять? Есть на что?
— На хлеб, Костя, — буркнул Никита и отрезал: — Нет других схем. Вернее, нет рекомендованных и утвержденных.
— А не утвержденных? Давай, договаривай.
— Ну… как тебе сказать… ФЦМН ведет исследования, но до конца еще далеко.
— Ну хоть какие-то результаты есть?
— Пятьдесят на пятьдесят, эхо войны, — невесело шутканул Никита.
— То есть половина вылечилась? Да в моем положении это отличные шансы!
— Умерла, Костя. У-мер-ла.
— Однако… — потер я подбородок, но все же ухватился за соломинку: — Но тогда им наверняка нужно пополнение кроликов. Узнай, пожалуйста.
— Слушай, ну все не так плохо, Костя…
— Никит, мне терять все равно нечего. Что так я через полтора года дуба дам, что в ходе эксперимента. Зато появляется хоть какая надежда, а без нее жить вообще незачем.
— Ты уверен?
— Полностью.
Никита свет Игоревич покрутил головой, убрал шлем и оборудование в специальные ящики шкафа и только потом не очень твердо сказал:
— Я узнаю.
Спиды-ковиды и еще парочка «-идов», встряхнувшие всю планету за последнее десятилетие, неизбежно отразились на пациентах внутреннего отделения, особенно моего возраста и постарше. Семь или восемь пышных государственных похорон в Национальном некрополе за полгода без всяких сомнений говорили, что дело серьезней некуда.
В мыслях о грядущей кончине и способах ее избежать я в сопровождении прикрепленной медсестры отправился на выход. Упругое нежно-салатовое покрытие стен и полов, изначально бывшее фишкой 4-го отделения (вдруг кто из высокопоставленных пациентов упадет и ударится?), теперь использовалось во всех помещениях, вплоть до вестибюлей. Точно так же распространились по всем корпусам матовые светильники, дававшие свет, возникавший, казалось, в пространстве сам по себе, без источника. Первыми за него ухватились хирурги и с тех пор не могли нарадоваться.
Вдоль потолка, чтобы не мешать персоналу и пациентам, сновали роботы-уборщики, роботы-санитары, роботы-доставщики и роботы-сиделки, снявшие с медсестер и санитарок большую часть забот.
Сквозь мягко шуршащие пневмодвери меня довели до большого холла с ресепшен-регистратурой и сдали с рук на руки моему водителю, глазевшему на белозубые улыбки девочек за стойками.
Ну да, есть на что посмотреть, я бы тоже поглазел, будь лет на тридцать помоложе.
И поздоровее.
Как я сейчас понимал, здоровье начало сыпаться лет пять тому, но тогда списал все на возраст. Ну память сбоит, ну колени скрипят, но в ЦКБ отличные врачи, побарахтаемся. А потом вдруг полезли старые болячки, заработанные еще в девяностых и старательно загнанные эскулапами вглубь…
— Куда везти, Константин Иванович? — спросил водитель и я чуть не вздрогнул.
— На дачу, Володя, воздухом дышать.
Электромобиль с почти неслышимым шорохом тронулся с места и вырулил на трассу, а я откинулся на спинку заднего сиденья и задумался — как же я докатился до жизни такой, а? Впрочем, грех жаловаться и стыдится нечего, жизнь не героическая, но вполне достойная.
Обычная советская школа в Днепропетровске, никаких «английских», «математических» и прочих «спец». Обычный учебно-производственный комбинат, куда мы ходили получать «профессию». Поначалу всех мальчиков записали в автослесари/водители, и мы увлеченно ковырялись в моторах. Потом то ли мастера уволились, то ли программу изменили, но в десятом классе я и еще пара ребят получили специальность «машинист». Не тот, который на паровозе, а который печатает на машинке. Ох, как все вокруг ржали — ну девчачья же специальность, но кто бы знал, как оно повернется…