— Нельзя отходить! — вторил я. — У нас за спиной Кичкасский мост, если его захватят, нас отрежут от Александровска!
Большинство слушало, но нашлись такие, кто возражал или пытался обсмеять, но к исходу третьего часа ожидания передовые дозоры донесли, что наблюдают разведку казаков. Чубатые добрались до разобранного пути, осмотрели его и укатили обратно.
По цепям пронесся вздох облегчения и снова пошли голоса, что надо в тепло — до того момента, как издали послышался свисток паровоза.
И почти сразу загрохотала пулеметная батарея красногвардейцев, выдвинутая вперед. Полтора десятка «максимов», безбоязненно поставленных прямо за секретами, причесывали насыпь.
Казаки открыли сильный огонь, наша линия ответила беспорядочной пальбой — вымокшие и продрогшие бойцы разряжали свое напряжение и злость.
— Прекратить огонь! Прекратить! Стрелять только по команде! — побежали вдоль цепей наши командиры.
— Кто будет стрелять без толку, отберу патроны! — добавил я.
Огонь стих, прекратилась стрельба и со стороны казаков.
Паровоз оттянулся от разобранного участка, на полчаса наступила передышка, в которой каждый, разряжая накопленный адреналин, хвастался, как ловко он стрелял и сколько казаков убил. Честно говоря, сомневаюсь, что у противника вообще кто-то пострадал, уж больно бестолково мы палили. Косвенно эту мысль подтверждали и доклады командиров — раненых и убитых среди Гуляй-Польского отряда нет.
А потом с левого фланга донесся свист и гиканье, казаки разумно решили не переть в лоб, а обойти пульбатарею, выскочить на нее сзади и порубать. Еще когда устраивалась позиция, я пытался донести до Богданова, что такое расположение слишком рискованно. Но, как выяснилось, пулеметов у красногвардейцев хватало с избытком, оттого никто и не подумал их беречь.
Казачий маневр почти удался, но три наших пулемета, выдвинутые Дундичем на предугаданное направление, ударили им в бок. Вопреки ожиданиям, казаки мгновенно рассыпали строй и повернули обратно, уходя из-под огня. Всех потерь — две лошади, два раненых.
Цепи наши орали им вслед нечто неразборчивое, но вскоре на главную позицию двинулся новый эшелон — видимо, произошло обычное у взрослых мальчиков «Дай сюда, смотри, как надо!» Снова затрещали винтовки и пулеметы, но после первой сшибки пульбатарея успела поправить прицелы, а воодушевленные бойцы били настолько сильно и метко, что состав затормозил и шустро двинулся обратно.
Как известно, абсолютное большинство несчастных случаев происходят именно после слов «Подержи мое пиво», «гля, че могу» или как раз «смотри, как надо»: вслед за первым поездом, вышедшим со станции Хортица, пустили еще несколько, но их никто не предупредил об отступлении головного. Сдавая назад, он сбил следующего за ним с рельсов и слетел сам, и тут уж потерь случилось куда больше, чем во всех перестрелках — в нескольких разбитых вагонах погибли и люди, и совершенно неповинные лошади.
В результате эшелоны оттягивались еще больше назад, а казачьи офицеры через парламентера сообщили, что готовят новую делегацию, на этот раз в основном из нижних чинов.
Они прибыли под вечер. Чтобы не держать людей на улице, их провели в занятый под наш штаб пакгауз.
— Ну что, станичники, как настроение?
— Да погоди ты, дай людям отогреться! — остановил торопыгу Боборыкин.
— Чего годить? Надо сразу понять, хотят ли они и дальше прорываться с боем?
— Нам бы миром решить, навоевались уже, хватит.
— А эти, гайдамаки, которые за вами, они как?
— Да поначалу хорохорились, обзывали вас кацапами да жидами, — пожал плечами смугловатый казак.
— Все требовали пробиваться, дескать Александров и левый берег за ним все ихняя держава, — подержал его юркий, как ртуть товарищ.
— А сейчас требуют?
— Так они сдристнули! — обаятельно разулыбался смгулый.
— Как это?
— А как вы из пулеметов врезали, да паровозы наши с рельс слетели, так сразу же обратно двинулись!
— Ну вояки! — заключил Боборыкин под общие смешки.
Наконец, дошло до главного:
— Мы согласны сложить оружие, оставив при себе лошадей с седлами и шашки.
— Так дело не пойдет, станичники! — отстранился матрос под общие кривые ухмылки. — Верховой казак да с клинком сам по себе оружие немалое.
Резон в его словах был немалый — хорошо обученные и многочисленные всадники во внезапной схватке со слабым противником, каким на тот момент объективно являлись наши отряды, представляли слишком большую опасность.
— Так что хрен вам, извиняйте на крепком слове, если сдавать, то все оружие, огнестрельное и холодное. И лошадей с седлами тоже.