Он захохотал, обнажив крепкие желтоватые зубы, ловко развернул коня и бросил его с места в галоп — дальняя группа съехалась в кучу и активно размахивала руками.
Поезд вез пять сотен отборных бойцов Гуляй-Польского анархического отряда на юг. Из вагона, где ехали матросики, доносилось непременное «Яблочко», из головного — залихватская песня:
Нет, не буду я покорным,
И не буду коммунист,
Я под знаменем под черным
А потому, что анархист!
Декабрь 1917, Мелитополь
На Федоровке-Узловой последний раз пробежался по составу, проверяя готовность. Командиры подобрались, песни прекратились, но гармошка нет-нет да и разливалась веселым наигрышем.
По сторонам тянулись засыпанные снегом версты последнего перегона — холодная степь, неприютная и молчаливая. Где-то там, слева, текла Молочная и возвышалась над ней Каменная могила — нагромождение глыб песчаника, исписанных петроглифами. Наш школьный историк, большой энтузиаст, возил туда на экскурсию, но в девятом классе интересы другие: мальчики и девочки разбились на пары, попрятались в гротах и больше обжимались, чем рассматривали неолитические письмена и рисунки.
И нам тоже не до древностей, нас больше интересует новенькое содержимое военных складов Мелитополя, до которых со станции — рукой подать.
У караульного помещения стоял лютый гвалт, орали солидный господин в пальто с бобровым воротником и сопровождающие его лица, одетые весьма неблагообразно, но очень недурно вооруженные. Рожи такие, что тут же напомнили мне благословенные девяностые годы, а вот их вожак походил не то на депутата местного разлива, не то на авторитетного бизнесмена, не то просто на директора люксовой сауны.
Ор сопровождался тыканьем в различные бумажки, которые бобровый время от времени вытаскивал из пухлого портфеля, но все его потуги разбивались о спокойствие совсем молодого человека. Он стоял на крыльце караулки, придерживая обеими руками кобуру револьвера и шашку на боку, лопасти его башлыка свисали до поясного ремня, а на лице отражались усталость и скука.
Оживился он только при нашем приближении, а вот бобровый начал затухать — еще бы, из ближайших улиц подходили и строились перед караулкой взвод за взводом.
Когда нас стало за две сотни, бобровый засуетился, выхватил у молодого человека из руки бумажку, запихнул все в портфель и движением руки позвал свиту за собой.
— Стоять! — рявкнул я, когда бобровый уже сделал пару шагов в сторону и обнаружил явное намерение смыться. — Товарищ Вертельник, задержите!
Боря и его взвод деловито взяли винтовки на руку и выстроили тревожно озирающуюся группу у стены.
— Кто такие, кто послал?
— Я представитель союзного командования! — дал петуха бобровый.
— Вижу. Иностранец Панас Голобородько.
Бобрового перекосило.
— Документы!
В документах он недалеко ушел от моих предположений — Александр Терещенко, торговый агент.
— Оружие сдать!
— Я буду жаловаться союзному командованию!
— На здоровье.
Боря с шуточками и прибауточками вытряс из задержанных все до последнего патрона.
— Ступайте жаловаться, — я повернулся к молодому человеку с удовлетворением наблюдавшему всю сцену. — Мне бы командующего батальоном охраны увидеть.
— А вы кто будете?
Чтобы не запнуться, я полез за пазуху и вынул сложенный мандат.
— Ого! — присвистнул молодой человек. — На машинке, с печатью!
— А как же иначе?
— Да вот у этих, — он мотнул подбородком в сторону удравших бобрового с присными, — бумажка от руки была. Правда, на французском, но с ошибками. Так… Совнарком Украинской Народной Республики Советов… Особо уполномоченный Чрезвычайной комиссии по воинским запасам Михненко. Подпоручик Нижняковский, к вашим услугам.
Он кинул руку к папахе, при этом башлык сдвинулся, из-под него показался золотой погон.
— Ого! — присвистнул уже я. — Так командующий где?
— Я и есть, — улыбнулся подпоручик.
— Как вы? А капитан…
Я даже не успел назвать фамилию, добытую ребятами Голика — Нижняковский, все также безмятежно улыбаясь, перебил меня:
— А нету никого. Удрали. Я единственный офицер.
— Да как же вы командуете?
Он пожал плечами:
— Унтера помогают.
Эпическая сила!
Этот мальчик стерег запасов минимум на дивизию!
— Ну, ничего, кончились ваши мучения. Вот приказ харьковского Совнаркома — оружие сдать, батальон распустить.
Мелькнувшее в его глазах облегчение мгновенно сменилось настороженностью: