В Гуляй-Поле запись прошла в куда большем порядке — просто село под более плотным приглядом. Шесть рот составили мигом, седьмую сформировало еврейское население, к этому добавился отдельный анархический отряд в четыре сотни человек, причем половина уже верхами. Выездка пока хромала, но Дундич старался вовсю.
На пост командира батальона я бы прошел единогласно, но свою кандидатуру снял по вполне понятным соображениям — у меня лапки, то есть штаб. С остальными претендентами началась сущая фракционная борьба — у каждого имелись друзья, родственники и знакомые и ни одна такая группа перевесить не могла. В конце концов, я предложил им избрать варяга — одного из морячков приблудного отряда, Евгения Полонского. Несмотря на партийный билет от Севастопольского Комитета левых социалистов-революционеров, Евген почти сразу объявил себя сочувствующим анархизму, но в нашу группу вступать не спешил. Однако работал вместе со всеми и проявил себя неплохим организатором и руководителем.
В те первые месяцы матросы славились, как бесстрашные защитники революции, Гулай-Польский батальон встретил мое предложение с воодушевлением и не без интереса выслушал речь Полонского:
— Товарищи! Бунтовской дух Гуляй Поля приковал меня к здешней революционной работе! Этот мятежный дух приносит мне большую радость! Силы наши растут, революционная работа ширится! Нет таких препятствий, которые мы с вами не преодолеем! Товарищи! Вы — передовые борцы с угнетением, защитники трудящихся! Я клянусь отдать свою жизнь за вас, если потребуется! Смерть мировому капиталу!
Батальон его принял и утвердил командиром.
И очень вовремя — Ревком в Александровске, несмотря на присутствие в его составе Маруси Никифоровой, наложил лапу на вагоны с тканью.
Взялся этот вагон из давнишнего желания Филиппа Крата наладить прямой товарообмен между нашим районом и рабочими, как завещали теоретики анархии. Я эту идею встретил со скепсисом — ну ладно бартер с Александровском или Екатеринославом, с Юзовкой или Бердянском, тут все рядом, все под контролем. Но в нашей и соседних губерниях не водилось ткацкого производства, а одежда имела свойство изнашиваться, и бабы в голос требовали мануфактуры, которую делали аж в Иваново-Вознесенске или в Москве. Что рабочие с этих фабрик с радостью пойдут на обмен, я не сомневался, но вот сможем ли мы протолкнуть в условиях нараставшего бардака вагоны с продовольствием на север, а потом вытащить их обратно с бязью, драпом, ситцем и так далее?
Свои соображения от товарищей я не скрывал, и предложил пока держаться существующей торговли, на что получил отповедь от Крата:
— Ты, Нестор, видать на каторге заразился государственническими подходами. Эдак совсем по этому пути увлечешься, и мы разойдемся.
— Вопрос не сильно принципиальный, Филипп. Коли решите послать — так тому и быть.
Ну и послали, еще в октябре, в Москву одного из наших товарищей, узнать, кто из ткачей готов к такому обмену. У нас мука и другие съестные припасы, у них мануфактура по нашему списку — по качеству, расцветке и количеству. Желающие нашлись мгновенно, ибо Временное правительство почти полностью развалило снабжение городов.
Несколько вагонов с мукой отправились в Москву, их сопровождали пятеро вооруженных товарищей и полтора десятка бумажек — от Совета, от Земской управы, от Земельного комитета, от профсоюза деревообделочников, от Продовольственной комиссии и черт знает, от кого еще. Старый принцип, усвоенный еще в штабе Уральского военного округа — больше бумаги, чище задница. Почти все направления и мандаты пригодились: буквально на каждой станции коменданты в лучшем случае впадали в ступор при виде нашей самодеятельности, а в худшем пытались ценный груз прибрать. Ничего, пробились, довезли до места к вящей радости ткачей.
Недели через полторы ткачи собрали вагоны с мануфактурой, и наши хлопцы отправились в обратный путь. Уже при новой власти, когда никто толком не понимал, что происходит и кто кому подчиняется. Но на местах вовсю создавались продовольственные органы Советов, указанный в бумагах «обмен муки на ткань» немедленно пробуждал в них хватательные рефлексы. Кончилось тем, что совершенно вымотанные хлопцы дотолкали-таки вагоны до Александровска.
А Ревком заявил, что без разрешения центральной советской власти никаких прямых товарообменов делать нельзя. Организацией торговли должна заниматься рабоче-крестьянская власть, а она таких примеров, чтоб рабочие имели без нее свои непосредственные связи и дела с крестьянами, еще не подавала…