Мало-помалу я начал злиться:
— А пока дежурных нет, будете в сраче сидеть?
— А ну, хлопци, поклычте черговых! Хай порядок наведуть!
Коммунар, как еж — птица гордая, пока не пнешь — не полетит. Небось у себя по домам такого не допускали, а если кто забывался, легко мог словить затрещину от главы семейства. Стараясь не раздражаться больше меры, спросил:
— Что там с картиной делаете?
— А оце портрет товарыша Кропоткина буде!
Слегка придавленное недовольство полыхнуло вновь — из рамы вырезали написанный маслом пейзаж, а на его место всобачили литографию.
— Какого хрена картину испортили?
— Нам ци панськи штучкы без потребы, так, хлопци? — поддержал своих Щусь.
— Эту панскую штучку такой же труженик рисовал, — свирипеючи процедил я. — И фарфоры-хрустали тоже не паны делали. Чужой труд беречь надо, детям показывать, чтоб знали, какая красота бывает и какая жизнь должна быть у всех!
От разноса коммунаров спасли удары топора из соседнего помещения, куда немедля переместилась наша импровизированная комиссия.
Здоровый парень, скинув в угол шинель, винтовку и шашку, курочил книжный шкаф. Соседние полки библиотеки частью лишились книг, сваленных в углах комнаты, а на освобожденные места въехали стаканы и несколько бутылок.
— Это. Еще. Что, — я едва сдерживался, чтобы не заорать.
— Так це, у кожний кимнати по два двери, весь будынок наскризь пройти можна, — добродушно пояснил парняга.
— У нас тут штаб буде, — довольно объяснил Щусь, — выришылы двери замкнуты та прорубаты окремый вхид, а шафа заважае.
— Щоб горилку без перешкод хлестаты, — тихонько пробормотал впершийся за нами коммунар из тех двоих, что сооружали портрет Кропоткина. — Сами не працюють, сыдять тут та шашкы точать…
Сука! Хуже нет, когда свои гадят!
Черная волна накрыла меня, только и успел, что вытолкать Федоса в соседнюю комнату да с грохотом закрыть ногою дверь.
— Ты що, Несторе? Сказывся?
Ярость перла с такой силой, что я сгреб высокого Щуся за грудки и шваркнул спиной об стену.
Федос гулко стукнулся затылком, бескозырка слетела и откатилась в угол.
— Дармоед…ствуешь? — краешком сознания успел сообразить, что обзови я Щуся «дармоедом» или еще как, между нами все будет кончено.
Но осатанел не на шутку или в глазах моих плескалась такая лють, что Федос отшатнулся бы, да стена помешала.
— Так мы вийськовою пидготов…
— Видел, какой подготовкой! Бутылки да стаканы! Водку жрете? На глазах у всех? Да еще спрятаться решили?
Меня трясло — Щусь! Щусь, лучший из лучших, и такое!
С трудом оторвал вцепившиеся в лацканы бушлата руки:
— Значит, так. Каждому… Каждому, Федос! И тебе тоже! В день несколько часов работать в коммуне. Остальное время только на подготовку.
— Так хлопци озвириють, — попытался шуткануть Щусь.
— Вот и хорошо, злее на драку будете.
Малость придя в себя, расспросил Карпинского — что можно сделать?
— Порядку нет, — развел руками агроном. — При барине работали по четырнадцать-пятнадцать часов, сейчас меньше, и, главное, хуже. Штрафы отменили, заставить невозможно.
— Объяснять, уговаривать.
— Многим как с гуся вода, — он настороженно посмотрел на меня, а потом решился и добавил: — Хозяин нужен. Нет-нет, не в смысле владелец, а ответственный человек, с пониманием.
— Возьметесь?
Карпинский отгородился выставленными вперед ладонями:
— Что вы! Я с этой вольницей не совладаю!
— Очень по-интеллигентски, Петр Платонович, решение предложили, а как до дела, сами в сторонку. Пусть кто-нибудь другой корячится, да?
Карпинский вспыхнул:
— Ну, знаете ли!
— Знаю. И про вольницу знаю, и про бескультурье, все знаю. Я бы тоже хотел на печке лежать, и чтоб хорошая жизнь сама по себе устроилась. Да только не бывает так, работать надо.
— Но люди…
— Какие есть, — зло отрезал я. — Других никто не даст. И не надо думать, что с немцами или американцами легче. Короче, беретесь или в кусты?
— Они меня не примут.
— Это не беспокойтесь, примут, да еще как.
Он поводил головой, посопел, а потом рубанул воздух ладонью:
— Берусь!
Остаток короткого дня коммуна посвятила выборам нового руководителя. Пришлось двинуть речь, объяснив все резоны. Карпинского и так в уезде уважали за честность и знания, а когда я выдал коммунарам требование слушаться агронома, как меня самого, решение приняли почти единогласно.
С трудоднями, как не мудрствуя лукаво я обозвал систему учета вклада каждого коммунара, быстро не получилось — каждому ведь кажется, что он работает вдвое от соседа, а зато сосед вдвое жрет. Ничего, поорали да ввели «для пробы» нечто вроде коэффициента трудового участия, с условием дорабатывать на ходу.