— Огонь!
Все наши молчавшие до сего момента пулеметы ожили, перекатом зарокотали выстрелы, будто град пробарабанил по крышам. Внезапный и мощный шквал огня поколебал ряды наступающих и отбросил назад. Далеко за их спинами взметнулись новые разрывы, разнеся вдребезги пулеметное гнездо. Атака захлебнулась, калединцы, отстреливаясь на ходу, попятились.
Как раз в эту минуту с фланга, опорожняя диск за диском, лихорадочно ударили «люйсы» Вертельника. Это стало последней каплей, составлявшие до половины отряда калединцев гимназисты и юнкера не выдержали и побежали.
Им вслед били оба наших орудия и трещали выстрелы.
Красногвардейцы тоже почуяли перелом, ободрились, их командиры сбили взвода и сумели вернуть на брошенную было позицию, откуда Вдовиченко уже поднимал в атаку наших. А с севера, перескочив пруды, навалился шахтерский батальон.
Последняя группа калединцев человек в пятьдесят при одном неисправном орудии наотрез отказалась сдаваться. Они огрызалась залпами и медленно отходили на восток. Непонятно зачем и кто бросил на них в атаку конных, толку это не дало, только десятка два убитых с обеих сторон.
Кончилось тем, что полусотня Вертельника обошла их еще раз и порезала из оставшихся в строю восьми «люйсов».
Не ушел никто.
Тела убитых свозили на Мушкетовское кладбище, раненых на телегах и линейках отправляли по больницам.
Сходились наши командиры, возбужденно обсуждая бой и потери, откуда ни возьмись появились Задов и Вуков. Лева протянул богатырскую лапу:
— Здорово вы их, товарищ Махно! Прям трое сбоку — ваших нет!
— С десятком-то пулеметов, небось, каждый справился бы, — фыркнул Вуков. — Да еще калединцев вдвое меньше. Нет бы как мы, с десятком патронов на винтовку, сотней на сотню…
— Знаешь, Иван, что такое стратегия?
— Военная наука такая, как бить врага, — проявил неожиданную осведомленность Вуков.
— А в чем ее сущность, знаешь? Нет? Так я скажу, в концентрации сил.
— Концентрации? Поясни, слово незнакомое.
— Собирание всех сил в один кулак. Если по-простому, то стратегия — умение бить слабого скопом.
— Ха! А если у нас нет скопа, а он, наоборот, сильный?
— Так надо найти, где враг слаб и создать там перевес. И вообще, хлопцы, запомните, коли вы ведете равный и честный бой, то ваши замыслы в корне неверны, и грош вам цена как командирам.
Подсчитали ожидаемо низкие потери — семь убитых, раненых человек пять тяжелых и два десятка легких. У калединцев полегло как бы не две сотни, среди них много офицеров, да еще пленные.
— Зато у шахтеров полно убитых, — огрызнулся Вуков.
— А зачем они без приказа в бой полезли? Революционный порыв проявлять?
— Репу ранили, — монотонно продолжил Вуков, не слушая возражений, — а Никитку, командира ихнего батальона, наповал.
— Это какого Никитку? — влез Лева.
— Что председатель профсоюза на Рутченковском руднике. Толковый парень… был. Хоть и молодой, а далеко пошел бы. А так — р-раз, и нету парня.
До вечера сдавали пленных Юзовскому ревкому и делили небогатые трофеи, Белаш сводил рапорты командиров и отмечал расход боеприпасов.
Утром выдвинулись к эшелонам и начали погрузку — веселые хлопцы закатывали пушки на платформы и теснились в теплушках, чтобы погрузить наших раненых. До намеченного отправления в обратный путь оставалось всего ничего, как от станции, размахивая белым клочком, к нам побежал телеграфист:
— Товарищ Махно! Товарищ Махно!
Снова заныло внизу живота — наверняка облом или пакость, хорошие новости редко бывают внезапными.
Запыхавшийся телеграфист добежал, перевел дух и сунул мне бланк:
— Вас товарищ Артем из Харькова к прямому проводу требует! Срочно!
Мешочники и кот Матроскин
Январь 1918, Юзово
Юзово выглядело как многие другие станции от Киева до Лихой: очевидные и никем не скрытые следы осеннего погрома, когда эшелоны бегущих с фронта трясли начальников станций, угрожая расстрелом — дай паровоз! дай машиниста! дай угля! Или попросту рубили все дерево в округе на дрова для топок, не жалея ни аллей, ни зданий. Некоторые так и зияли пустыми окнами, ободранные до камня, без рам, дверей и косяков.
Второй поток, давший пик в октябре, унес из столиц на хлебный юг перепуганное «приличное общество» — чиновников, земцев, бывших военных, журналистов, деятелей различного рода комитетов и, разумеется, жулье и аферистов. К февралю беженцы эти еще встречались, но куда в меньшем числе.
Не водились в Юзово разве что непременные куркули, ждавшие поезда для обмена сала и хлеба на добротные «господские» вещи, на мануфактуру, часы, а порой и оружие. Не место тут для куркулей — рабочий и шахтерский город, сразу вставший за Советы.